Глава 9 Отождествление со множеством агрессоров : Даниель Ранкур-Лаферриер читать книгу онлайн, читать бесплатно.

на главную страницу  Контакты  реклама, форум и чат rumagic.com  Лента новостей




страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19
»

вы читаете книгу

Глава 9

Отождествление со множеством агрессоров


Снова и снова Сталин возвращался к отождествлению с агрессором. Этим агрессором не всегда был его отец, и даже не обязательно лицо, заменяющее отца.
Существует, например, этноцентризм Сталина (еще одна характеристика, которая с большой вероятностью будет присутствовать у «авторитарной личности» — 65). В раннем возрасте Сталин переменил национальность с грузинской на русскую. Позже он поддержал ленинский большевизм как «истинно русскую фракцию» среди марксистов. В различных контекстах он, бывало, говорил: «Мы, русские» (см., напр.: 16, 176, 240, 432). Как показывает Такер, во взрослом Сталине была сильна черта «русского красного патриотизма» (292, 378; ср.: 116, 240; 279, 98; 96, 3–4; 4; 5). Например, на приеме в честь командиров Красной Армии 24 мая 1945 года Сталин предложил тост «прежде всего за здоровье русского народа», за его поддержку Советскому правительству во время войны (49, II, 203). Такое восхваление было чрезвычайна обидным для миллионов нерусских советских граждан, которые защищали родину от гитлеровского нападения. На этом же приеме Сталин поблагодарил «русский народ» за сохранение веры в Советское правительство на начальной стадии войны, когда Красная Армия отступала. Очевидно, Сталин чувствовал, что он мог бы стать объектом агрессии со стороны «русского народа».
Насилие было важной составляющей стремления Сталина стать русским. Первоначально он учился русскому языку у писаря, который «постоянно держал в руках длинную, широкую линейку, и именно благодаря этому инструменту молодой Coco освоил первые русские слова…» (112, 60). В это время Сталину было девять лет (79, 260). Таким образом, первые шаги Сталина на пути становления русским были связаны с агрессором. Более того, если, живя в Грузии и будучи грузинским ребенком, Сталин относился к русским как к угнетателям грузин (и Такер иллюстрирует, что это действительно было так), то тогда изменение им национальности — Джугашвили становится Ивановичем, а затем и Сталиным — является отождествлением с агрессором. Его жестокая роль в советизации/русификации Грузии (которая привела Ленина в такое негодование) показывает, что сталинский отказ от грузинской национальности был мстительным актом. Как и еврейский антисемитизм (248), сталинский «грузинский антигрузинизм» был ярким примером отождествления с агрессором.
Как великий русский националист, Сталин мечтал о возврате величия старой России, какой бы большевизированной она теперь ни была. Пьеса Булгакова «Дни Турбиных»: «ЛАРИОСИК. Виктор Мышлаевский большевиком стал.
МЫШЛАЕВСКИЙ. Да, ежели угодно, я за большевиков!
СТУДЗИНСКИЙ. Виктор, что ты говоришь?
МЫШЛАЕВСКИЙ. Я за большевиков, но только против коммунистов» (18, 116).
«МЫШЛАЕВСКИЙ. Пусть мобилизуют! По крайней мере буду знать, что я буду служить в русской армии. Народ не с нами. Народ против нас…
СТУДЗИНСКИЙ. Была у нас Россия — великая держава!..
МЫШЛАЕВСКИЙ. И будет!.. Будет!» (там же, 117).
И хотя в этой пьесе о гражданской войне не было ни единого коммуниста, Сталин проявлял к ней особый интерес. Он просмотрел ее по крайней мере 15 раз. Несмотря на то что пьеса широко критиковалась партией, Сталин противился просьбе запретить ее (см.: 48, XI, 328). В 1932 году он даже организовал для себя повторную премьеру этой пьесы. Такая большая увлеченность пьесой позволяет предположить, что он находил ее полезной при выработке им отношения к белым, в победе над которыми он принимал участие во время гражданской войны. В разговоре с Виктором Некрасовым он отозвался об изображенных в ней белых офицерах как о «настоящих офицерах» и «прекрасных ребятах» («молодцы!» — 42, 92). Если уж белые в пьесе смогли принять большевиков во имя патриотизма, то, возможно, и он тоже смог бы при мирить свой собственный большевизм с русским патриотизмом. Он мог отождествлять себя с царским агрессором? являться одним из большевиков, победивших этого агрессора.
Когда Джугашвили был молодым, единственными угнетателями грузин были русские цари. Но многие исследователи характеризуют Сталина-диктатора именно как «царя» (см., напр.: 75. 24, 38, 48–49; 264, 445). Такер говорит о «типе марксистского царя» (291, 135) или об «Иване Грозном двадцатого века» (290, 153)2. Бейкер (77) называет свою антисоветскую публикацию «Смертельная параллель: Сталин и Иван Грозный». Наиболее красноречивым автором по данной проблеме является один из биографов Сталина Исаак Дейчер, который говорит о склонности Сталина «имитировать» древних правителей России: «Этот исторически неизбежный процесс отражался в изменяющемся выражении сталинской политической физиономии: черты не одного, а нескольких великих царей, казалось, оживают в грузинском большевике, правящем теперь в Кремле. Одно время он проявлял черты фамильного сходства с железным царем, Николаем I. В другое время он скорее походил на прямого последователя Петра Великого: не он ли строил индустриальную Россию тем же способом, каким Петр Великий строил Санкт-Петербург, на болотах и костях строителей? А в годы второй мировой войны он принимал позы и имитировал жесты Александра I. А в период великих чисток, когда он подавляла своих оппонентов, он все более и более напоминал Ивана Грозного, сражающегося с боярами. Его политическая полиция, отвечающая за промышленные предприятия и за тюрьмы, очень походила на опричнину, своего рода преторианскую гвардию, с помощью которой Иван защищал свою власть. В его полемике с Троцким можно проследить отдаленные черты неистового спора Ивана с князем Курбским, непокорным лидером бояр. Как и в шестнадцатом веке, жители Москвы теперь в ужасе молились, чтобы хотя бы один день прошел без казней» (116, 360).
Возможно, исторические аналогии Дейчера заходят слишком далеко. Но нет сомнения в том, что сам Сталин вполне серьезно воспринимал суть данной аналогии, то есть он лично отождествлял себя с древними правителями России (ср.: 93, 231–232).
Конкретным примером подобного отождествления является заявление, которое Сталин дал Виктору Некрасову: «А дальше, проснулся я посреди ночи, а он сидит у меня в ногах, в руках пол-литра.

— Не спится что-то, капитан. Мальчики кровавые в глазах. Решил к тебе зайти» (42, 94).


Слова «мальчики кровавые» взяты прямо из «Бориса Годунова» Пушкина. Известно, что Сталин посещал оперу, основанную на произведении Пушкина (9, 144; 305, 93). Рыбаков утверждает, что Сталина заинтересовала эта драма (44, № 6, 49). То, что Сталин использовал слова царя-узурпатора Годунова как свои собственные, подтверждает его самоотождествление с этим царем.
Журнал «Time» в эссе «Человек года» о Сталине упоминает, что Сталин однажды сказал: «Иван Грозный был прав. Нельзя править Россией без тайной полиции» (203, 16). В 1926 году во время дискуссии со своими товарищами о том, как руководить партией без Ленина, Сталин сказал: «Не забывайте, что мы живем в России, в стране царей. Русский народ любит, когда во главе государства стоит какой-то один человек. Конечно, — добавил Сталин, — этот человек должен выполнять волю коллектива» (цит. по: 38, 628)3. Меньше чем через десять лет после последнего заявления Сталин стал таким же царем, как те, кого он только что упомянул. Его отождествление с прежним агрессором перешло из мира фантазий в ужасающую реальность мира фактов (немногие мегаломанияки столь умны и столь удачливы).
У. Аверелл Гарриман, который имел самые обширные контакты со Сталиным из всех западных людей, дает яркое свидетельство личного отношения Сталина к русским царям.
Например: «Мой разговор со Сталиным в Потсдаме в июле 1945 года является характерным. Когда я в первый раз увидел его на конференции, я подошел к нему и сказал, что он, должно быть, удовлетворен тем, что находится в Берлине после такой борьбы и трагедии. Минуту он колебался, а затем ответил: «Царь Александр дошел до Парижа» (144, 44).
«Несколько раз в разговоре с Гарриманом Сталин сравнивал действенность своей Красной Армии с распадом русского фронта в первой мировой войне при неудачнике царе Николае. Народ России всегда храбро сражался за Родину, — сказал Сталин, — но мы дали ему оружие, в то время как царь дал ему только топоры» (146,535).
Ясно, что Сталин был склонен сравнивать свои успехи с успехами царей, и подобная склонность была симптомом отождествления с последними. На внутреннем фронте он, безусловно, превзошел царей в разрушительности и агрессии. Например, «Сталин уничтожил больше революционеров, чем все русские цари, вместе взятые» (224, 304). По оценкам, семь миллионов человек были расстреляны в сталинских тюрьмах между 1935 и 1940 годами, в то время как опричнина Ивана Грозного уничтожила всего четыре тысячи бояр (75, 210–211). Правда, оценка Антонова-Овсеенко, может быть, слишком завышена, но, согласно даже самым осторожным подсчетам (десятки тысяч — см.: 281, 230), Сталин все равно превосходит Ивана. Сталин, без сомнения, намеревался превзойти царей. Так, однажды он заметил в разговоре с Сергеем Эйзенштейном и Николаем Черкасовым, что Иван Грозный совершил ошибку, не ликвидировав достаточное количество своих врагов (62, 380). Сталин принимал личное участие в создании фильма Эйзенштейна «Иван Грозный». Не нужно быть психоаналитиком, чтобы понять почему. Многие, включая самого Эйзенштейна, воспринимали Ивана в обеих частях этого фильма как изображение Сталина (см.: 207, 225 и далее; 280; 202, 256–264).
Лично перенеся царскую агрессию в дни революции, Сталин с психологической неизбежностью (а не только с «исторической неизбежностью», как говорит Дейчер) воспринимал царей как образец, который необходимо превзойти.
Как я указывал выше, у Сталина не было мании величия. У него было величие (не путать с харизмой). В основе лежала мегаломания, а не галлюцинация. Теперь мы можем видеть, что отождествление с определенным царским агрессором являлось важной частью мегаломанийной позиции Сталина.
Задолго до того, как Сталин стал тираном по типу царя, он уже отождествлял себя с царскими агрессивными агентами в охранке. Когда его грузинский товарищ Арсенидзе предложил представить ситуацию, в которой царская власть уже ликвидирована и время от времени может возникнуть необходимость применить силу против рабочих, молодой Сталин быстро сказал: «Да, если это необходимо, мы будем жандармами революции» (13, 223). Очевидно, что термин «жандарм» являлся для него чем-то большим, чем простая метафора. Сталин так сильно отождествлял себя с царской охранкой, что он вполне мог бы стать одним из них: «Вот что [Вера] Швейцер сказала Розе Землячке в 1931 году в присутствии Владимира Милютина: «Когда Коба приехал в район Туруханска незадолго до начала мировой войны, мы все решили бойкотировать его. У него была репутация убежденного карьериста и интригана, способного к любым анархистским действиям. В партийных кругах Петрограда и Москвы ходили определенные разговоры о связях между Сталиным и жандармерией» (75, 240).
«В середине 30-х годов-, когда по заданию Берия работники НКВД Закавказья собирали в архивах бывших полицейских и охранных отделений материалы, относящиеся к революционной деятельности социал-демократической партии (эти материалы нужны были Берия для подготавливаемой в тот период книжки об истории первых марксистских организаций в Закавказье), в архиве полицейского управления в Кутаиси был найден якобы донос на группу социал-демократов, подписанный Иосифом Джугашвили. Этот донос был доставлен Кабулову ближайшему помощнику Берия, который пере дал его самому Берия» (38, 617).
Медведев сообщает нам, что вторая из этих историй была рассказана С. О. Газаряну кем-то из семьи Кабулова. Существует много подобных рассказов, и некоторые из них, без сомнения, ложны5. Но с ходу отвергать все сообщения о доносах Сталина в охранку на своих товарищей-революционеров или о его деятельности в качестве агента-провокатора — значит забывать об интригах, осуществленных им после 1917 года. Почему Сталин до 1917 года должен быть менее подвержен макиавеллизму, чем Сталин после 1917 года? И почему до революции Сталин должен был быть менее склонен отождествлять себя с царскими угнетателями, чем после нее? Предположение, что Сталин доносил на революционеров-соперников, когда это отвечало его психологическим потребностям прекрасно согласуется с его дальнейшим, всем хорошо известным поведением. Такер в дискуссии по «вопросу о связи с охранкой» (292, 108–114) говорит: «…вполне вероятно, что в какое-то время Джугашвили согласился давать полиции информацию или что в то или иное время он это делал…» (там же, 110). Но я бы добавил, что, помимо «личных и фракционных целей» (там же, 114) для подобных поступков, у него существовала также личная необходимость отогнать беспокойство по поводу царских властей путем своего отождествления с этими самыми властями.
Другой чертой поведения Сталина, которая, похоже, заключала в себе отождествление с агрессором, была его склонность занимать политическую позицию оппонента после того, как он уничтожал последнего. Подобное поведение может быть расценено как отсроченное отождествление с агрессором, отождествление, способствующее подавлению беспокойства, вызванного фантазиями о мести бывшего оппонента. Многие ученые отмечали и обсуждали в не психоаналитических терминах эту особенность Сталина. Так, Джордж Кеннан говорит: «Его тактикой. неизменно было прежде политически дискредитировать авторов [какого-либо] предложения и затем, когда они благополучно попадали в ситуацию, в которой не могли воспользоваться им, изменить свое мнение и приписать себе все заслуги» (170, 301; ср.: 114, 269; 181, 77).
Хорошим примером последнего являются взаимоотношения с Троцким, человеком, который осмелился назвать Сталина «могильщиком революции» на собрании Политбюро в 1926 году. После того как этот агрессор был изгнан из партии, Сталин предложил программу быстрой и энергичной индустриализации Советского Союза. Но всего несколько лет назад именно Троцкий настаивал на «сверхиндустриализации» (53, 235; ср.: 292, 406). Таким же образом Сталин перенял враждебность Троцкого к кулакам и другим крестьянам и во время жестокой кампании по коллективизации 1929–1933 годах обращался с ними так, как Троцкому и не снилось. Уже в середине 1928 года Бухарин в узком кругу говорил о Сталине как о неотроцкисте (103, 285). В апреле 1929 года философ Ян Стэн назвал сталинскую промышленную и сельскохозяйственную политику «вторым исправленным и дополненным изданием троцкизма» (цит. по: 2,240).
Понятно, почему сам Троцкий был вне себя от подобной психологически-идеологической кражи: «Ни для кого не секрет, что в борьбе против сторонников правого крыла Сталин принял милостыню левой оппозиции. Он не внес ни единой новой мысли. Его интеллектуальная работа заключалась лишь в угрозах и повторах лозунгов и доводов оппозиции, естественно, демагогически искаженных. Он не только подбирал старые обноски оппозиции, но и, с целью не быть узнанным, отрывал лоскутья, не заботясь о том, чтобы сшить их вместе, придав им новую форму (подобные мелочи его не беспокоили), прикрывая ими свою наготу, когда в этом возникала необходимость. Однако нельзя сказать, что эти лохмотья, состряпанные из левого рукава, правого кармана, брючины — выкроенные по мерке кого-то другого, — можно было считать удовлетворительным покровом наготы лидера. И его сторонники не могли помочь ему, так как им приходилось точно следовать каждому шагу отца народов» (288, 398).
Используя ту же портновскую метафору, Ноув говорит о решении Сталина «украсть политические одежды троцкистской оппозиции» (222, 34). Как указывает Шапиро, «новый курс Сталина имел так много общих черт с тем, за что Троцкий, находясь в партии, так долго боролся, что тому не всегда было легко найти теоретическое обоснование для дальнейшей оппозиции Сталину» (250, 386; ср.: 76, 88 и далее). Конечно, только что процитированный отрывок из Троцкого скорее является поэтическим выражением гнева, чем примером «теоретической» аргументации.
Утверждать, что Сталин отождествлял себя с потенциально агрессивным Троцким, не значит одновременно предполагать, что Троцкий стал бы таким же разрушительным тираном, как Сталин, если бы он взял верх над последним. Сталин в своей деятельности в огромной степени превзошел «планы» Троцкого. Психологическое отождествление не обязательно ведет к историческому следованию. После победы Сталина над Троцким и его компанией будущее готовило Советскому Союзу огромные перемены.

Содержание:
 0  Психика Сталина: Психоаналитическое исследование : Даниель Ранкур-Лаферриер  1  Психоаналитический портрет тирана : Даниель Ранкур-Лаферриер
 2  Введение : Даниель Ранкур-Лаферриер  3  j3.html
 4  Глава 2 Поверхностная структура души диктатора : Даниель Ранкур-Лаферриер  5  j5.html
 6  Глава 4 Битие определяет сознание : Даниель Ранкур-Лаферриер  7  Глава 5 Защищая идеализированное Я : Даниель Ранкур-Лаферриер
 8  Глава 6 Его лучшая защита : Даниель Ранкур-Лаферриер  9  Глава 7 Побои детей в России : Даниель Ранкур-Лаферриер
 10  Глава 8 Особый интерес Сталина к ногам : Даниель Ранкур-Лаферриер  11  вы читаете: Глава 9 Отождествление со множеством агрессоров : Даниель Ранкур-Лаферриер
 12  Глава 10 Его любимый агрессор : Даниель Ранкур-Лаферриер  13  Глава 11 Взаимодействие механизмов защиты : Даниель Ранкур-Лаферриер
 14  Глава 12 Элемент гомосексуальности : Даниель Ранкур-Лаферриер  15  Глава 13 Психическое расстройство и восстановление : Даниель Ранкур-Лаферриер
 16  Глава 14 Подводя итоги : Даниель Ранкур-Лаферриер  17  Примечания : Даниель Ранкур-Лаферриер
 18  Литература : Даниель Ранкур-Лаферриер  19  Использовалась литература : Психика Сталина: Психоаналитическое исследование
 
Разделы
 

Поиск

электронная библиотека © rumagic.com