Мудрость прощения. Доверительные беседы : Тензин Гьяцо читать книгу онлайн, читать бесплатно.

на главную страницу  Контакты  реклама, форум и чат rumagic.com  Лента новостей




страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22
»

вы читаете книгу

Книга «Мудрость прощения» расскажет, в каких обстоятельствах Далай Лама считает для себя возможным применить силу; как глубокие духовные переживания и достижения воздействуют на тело и разум; как он научился любить тех, кого прочие сочли бы врагами; чего он боится; что показывают медицинские исследования сердца святого человека; как высокодуховный человек страдает от боли.

Если вы когда-нибудь задавались вопросом, почему так глубоко чтят Далай Ламу, в этой книге вы найдете ответ, дающий возможность ощутить рядом с собой присутствие этого великого человека.

Перевод: И. Вайсбурд

Мудрость прощения

Доверительные беседы и путешествия

Перевод: И. Вайсбурд

Самый пристальный взгляд на жизнь и внутренний мир Далай Ламы

В первые Виктор Чен встретился с Далай Ламой в 1972 году после серии довольно горьких событий, которые заставили молодого путешественника покинуть свой родной Гонконг и пройти через всю Азию, чтобы оказаться в резиденции его Святейшества в Дхарамсале. Он побаивался, что Его Святейшество может враждебно отнестись к нему как представителю народа, виновного в крушении Тибетского государства. Однако, к его удивлению, между ними очень быстро установились теплые и дружеские отношения, позволившие Чену задать Далай Ламе очень личные вопросы, какие никто и никогда ему не задавал.

На протяжении последующих тридцати лет Виктору суждено было путешествовать с тибетским лидером по миру от Индии до Ирландии, присутствовать на закрытых собраниях-медитациях и встречах с мировыми лидерами. Перед Ченом беспрецедентно были открыты все двери. Он сидел рядом с Его Святейшеством на утренних молитвах, стоял рядом, когда Далай Лама обращался к людям из своего окружения, утешал больных детей и встречался с выдающимися мужчинами и женщинами. У Виктора Чена было бессчетное количество возможностей исследовать границы сострадания Далай Ламы, а также увидеть, отличался ли Далай Лама в частной жизни от великого политического и религиозного лидера. Является ли он на самом деле таким духовным учителем, каким кажется? А может, он на самом деле совсем не любит своих врагов? Виктор Чен, используя свои наблюдения, написал портрет этого выдающегося лидера, которого мы раньше таким не знали.

«Мудрость прощения» — это сердечный разговор между Далай Ламой и его близким другом. Благодаря этой книге мы узнаем, как просветленный человек страдает и насколько глубока его внутренняя проницательность и способность к созерцанию. Кроме того, мы узнаем о том, что Далай Лама делает каждый день для своего духовного развития, что чувствует по отношению к насилию и к обстоятельствам, в которых он был свидетелем насилия. А также о том, как он научился любить врагов и почему доктора считают, что сердце этого святого человека, которому далеко за шестьдесят, напоминает сердце двадцатилетнего юноши.

Мы слышали, как выступает Его Святейшество перед аудиторией, а сейчас у нас появилась возможность принять участие в его личных исследованиях, сопровождать его в путешествии к мудрости, а также принимать наставления о тибетском искусстве жизни. А после того, как вы услышите внутренний голос этого великого человека, вы осознаете, что Далай Лама является именно таким, каким мы его себе представляем, что он абсолютно реальный.


Вступление

Телепатия в Пражском замке

Я сразу заметил ее в толпе. Она протиснулась вперед к бархатному канату, перекрывающему вход в «малый» банкетный зал Пражского замка. Привлекательная женщина где-то за тридцать, короткие светлые волосы, вокруг шеи — фиолетовый шарф. Лицо горит нетерпением.

Шел октябрь 2000 года. Президент Гавел пригласил Далай Ламу и других известных мыслителей в Прагу на симпозиум, посвященный вопросам образования и сохранения духовных ценностей. Чтобы разом удовлетворить многочисленные просьбы об интервью, глава Тибета созвал пресс-конференцию. Он только что ответил на вопросы тайваньского журналиста. Журналистов было много, и все они хотели знать, что Далай Лама думает о Китае и Тайване.

Блондинка включила портативный микрофон. И потянулась вперед — две увесистые камеры, отягощавшие шею, качнулись.

— Мы живем в эпоху Интернета, но вам известно огромное множество медитационных техник. Уверена, вы легко справляетесь с телепатией...

— «Теле» — чем? — Далай Лама не понял слова и выглядел несколько озадаченным.

— С те-ле-па-ти-ей, — повторила она.

— Ах, с телепатией! — наконец догадался он.

— Да... Вы можете телепатировать свои мысли? — Журналистка пристально и серьезно смотрела на Далай Ламу. По акценту я решил, что она или чешка, или немка.

— Я? — рокочущий баритон Далай Ламы эхом прокатился по просторной, богато убранной комнате. Наблюдавшие эту сцену журналисты и операторы захохотали. — Нет. Полный ноль. — Далай Лама был весьма категоричен. — У меня нет такой силы. Хотел бы я ее иметь. Тогда прежде, чем вы задали вопрос... Если я заранее знаю вопрос, он никоим образом не может взволновать меня.

И Далай Лама не сдержался — запрокинул голову и рассмеялся. Он смеялся долго и от души. Его выразительное лицо просто искрилось весельем. Чешская журналистка вытирала слезы, выступившие от смеха. Пресс-конференция, по крайней мере с этого момента, начала доставлять удовольствие всем.

Блондинка на мгновение смешалась. Ответ Далай Ламы явно разочаровал ее. Но она решительно не позволяла поднявшемуся вокруг шуму сбить себя с толку. А потому гнула свое:

— Мой вопрос: будете ли вы время от времени пользоваться электронной почтой или продолжите использовать телепатию?

Очевидно, у нее не было ни малейших сомнений в том, что телепатия — часть арсенала тайных практик Далай Ламы.

Далай Лама обратился за помощью к Тэндзину Гейче Тетхонгу — своему личному секретарю. Они обменялись несколькими короткими фразами по-тибетски. От волнения лицо журналистки раскраснелось.

— Хотя Его Святейшество лично не использует электронную почту, все тибетские офисы давно подключены к Интернету, — заявил Тэндзин Гейче официальным тоном.

Далай Лама сказал еще что-то. Тэндзин Гейче перевел:

— Раз уж мы заговорили о компьютерах, Его Святейшество находит слишком сложным для себя разбираться, какие кнопки нужно нажимать.

И, несмотря на то что обычно личный секретарь во время публичных встреч скрывает эмоции под строгой сдержанностью, в данном случае он позволил себе улыбнуться.

Далай Лама добавил:

— Мои пальцы... — Он поднес руку к лицу и некоторое время с видимым интересом рассматривал деформированные в суставах пальцы. — Вполне хороши. Думаю, они вполне годятся, чтобы крутить отвертку. — И он сделал правой рукой соответствующее движение. Защелкали камеры. — Кое-что они умеют, — продолжал Далай Лама, шевеля пальцами и по-прежнему не отрывая от них взгляда. — По крайней мере на это я способен. Но компьютер... — Он несколько раз неуклюже ткнул указательным пальцем в столешницу. — Безнадежно.

После пресс-конференции журналисты окружили Далай Ламу, чтобы пожать ему руку. Блондинка была среди них. Он подошел к ней, приблизил лицо на расстояние нескольких дюймов и решительно ткнул пальцем ей в лоб. Женщина взвизгнула. Испуганно взмахнула рукой и ухватилась за его руку. И вдруг они оба захохотали, громко и безудержно.

Далай Лама всегда, с самого детства, был не прочь поозорничать. И даже теперь, на седьмом десятке лет, в этом смысле он ничуть не изменился. Путешествуя с ним, я не раз наблюдал, как весело и непринужденно он ведет себя в любой ситуации.

Сегодня в глазах мира Далай Лама — всенародный кумир. Тот факт, что он светский и духовный глава тибетцев и самый узнаваемый символ буддизма, имеет для публики меньшую важность. Отношение к нему на Западе — нечто среднее между восхищением суперзвездой-аскетом и умилением симпатичной пандой. В 2003 году он прибыл в НьюЙорк, чтобы в течение четырех дней давать учение в переполненном «Театре Звезды» (Beacon Theatre). Навес над входом украшала светящаяся надпись: «Сегодня: Далай Лама. Скоро: «Твистед Систер» и «Хот Тьюн»[1].

На следующий день после окончания лекций Далай Лама выступал в Центральном парке. Погода была ясная, и Ист-Медоу заполнили и его восторженные почитатели, занятые духовными поисками, и просто любопытные. Для выступления Далай Ламы соорудили огромный помост, а по обеим сторонам его установили гигантские видеотроны. Тем, кому не хватило места на покрытых травой лужайках, пришлось смотреть из-за деревьев сквозь плотную листву. Позднее писали, что на это «событие сезона» съехалось около 100 000 человек. Что-то вроде мини-Вудстока[2], организованного актером Ричардом Гиром. Лишь Билли Грехему[3] и Папе Римскому удавалось собрать в Центральном парке не меньшее количество людей.

В тот день Далай Лама был в хорошей форме. Стоя всего лишь в нескольких футах позади него, я ощущал, как будоражит его эта огромная толпа. Сам он, как обычно, вел себя смиренно, его юмор был мягким, а смех — сердечным. Не заглядывая в записи, он сказал:

— Часть из вас пришла сюда, питая вполне определенные надежды. Вы думали, что Далай Лама, лауреат Нобелевской премии мира, сообщит вам некую захватывающую информацию или скажет что-то особенное. Но нет! Мне нечего предложить вам, разве что всякий вздор, вздор и еще раз вздор.

Потом он обратился к своей любимой теме:

— Мы должны приложить все усилия, чтобы взаимная привязанность между людьми стала крепче. Если мы выступаем против насилия и войны, то должны показать, что есть и другой путь — путь ненасилия. Представьте себе человечество в целом. Сегодняшняя действительность такова: весь мир подобен единому телу. Последствия случившегося в каком-нибудь отдаленном месте докатываются до тех мест, где живете вы. Видя в своем соседе врага и уничтожая его, по существу, вы уничтожаете самих себя. Наше будущее зависит от нашего глобального благополучия.

В этот момент все внимание толпы сосредоточилось на Далай Ламе. А тибетский фотограф, явно благоговеющий перед ним, шепнул мне:

— Ему не нужен телепромтер[4]. Он живой пример мудрости — мудрости, полностью соответствующей потребностям сегодняшнего мира.

Мне было интересно, задумывался ли когда-нибудь Далай Лама над тем, почему люди так тянутся к нему. И однажды я спросил его об этом.

— Позвольте задать вам глупый вопрос. — Глава Тибета сидел, как обычно скрестив ноги, в кресле, стоящем в углу зала для приемов резиденции в Дхарамсале. — Почему вы так популярны? Что неодолимо притягивает к вам стольких людей?

Обдумывая ответ, Далай Лама застыл в неподвижности. Он не отшутился, хотя я прекрасно понимал, что он вполне мог бы.

Наконец он заговорил:

— Не думаю, что я — воплощение сплошных достоинств. Ну, что-то хорошее во мне есть. У меня позитивное мышление. Иногда, конечно, я слегка раздражаюсь. Но в душе я никого не обвиняю, никогда ни о ком плохо не думаю. Наоборот, я пытаюсь лучше понять других. Уверен, другие важнее меня. Может быть, меня любят за доброе сердце. Но, думаю, поначалу люди просто испытывают любопытство. Хотя, возможно... Обычно, когда я встречаю кого-то впервые, этот кто-то для меня — не незнакомец. Я всегда чувствую: это просто другое человеческое существо. Ничего особенного. Такой же, как я.

Он потер пальцами щеки и продолжал:

— Под этой кожей то же естество, те же самые желания и эмоции. Я всегда стараюсь внушить другим ощущение счастья. И в итоге многие говорят обо мне что-нибудь хорошее. Хотя гораздо больше людей приходят просто потому, что их привлекает моя известность, — это вполне возможно.

Английский язык Далай Ламы своеобразен. Вначале, когда наша совместная работа над книгой только начиналась, мне было сложно понимать его; иногда он говорил настолько загадочно, что я терялся. Но в конце концов я привык к его манере изложения и теперь был совершенно очарован его обаянием и непосредственностью.

— Иногда люди, — сказал я, — даже не слыша ваших слов, всего лишь глядя на вас, испытывают душевное волнение. Почему?

— Я как-то обратил внимание на некоего певца или, может быть, актера, — ответил Далай Лама. — Когда он появлялся, люди чуть ли не рыдали, прыгали и кричали. Очень похоже.

И он подпрыгнул в кресле и несколько раз хлопнул в ладоши.

— Вы — как рок-звезда? — переспросил я.

— Да, — легко и спокойно согласился Далай Лама. — Но могут быть и другие причины. Мы верим в перевоплощения. Так что, возможно, тут дело в некой кармической связи, в чем-то более таинственном. — Он нахмурился, и взгляд его устремился вдаль. Мне показалось, он сам пытается разобраться в этом более тонком обосновании своей харизмы.

Он снял мантию и заново завернулся в нее.

—  Так  вот,  об  этом  таинственном  уровне.  Например,  у  некоторых  людей  появляются странные мечты, и, воплощаясь, мечты открывают перед ними новое будущее, новую жизнь, новые связи с другими людьми. — Он указал на меня. — Вот ваш случай. Каким-то образом нечто нежданно-негаданно привело вас сюда. То похищение в Афганистане. Не случись его, вы никогда бы здесь не оказались. И вы бы не познакомились со мною и вообще с тибетцами. Так что, я уверен, на все есть свои причины и обстоятельства. С точки зрения буддиста, могут существовать кармические связи, тянущиеся из прошлых жизней. Возможно, именно благодаря им множество людей сегодня ощущают тесную связь со мной.

Кстати, о «том похищении в Афганистане». В 1971 году, окончив колледж, я купил в Утрехте «фольксваген-кампер» и решил проехаться из Голландии в Индию. Я пересек Турцию и Иран и сделал полугодичную остановку в Афганистане — в этом прибежище добровольных маргиналов и потенциальных авантюристов.

И как раз тогда, когда эта «остановка» подходила к концу, меня вместе с двумя молодыми женщинами — Шерил из Нью-Йорка и Ритой из Мюнхена — похитили в Кабуле трое афганцев. Угрожая единственной винтовкой на троих, они заставили нас сесть в насквозь проржавевший автомобиль и привезли в какую-то деревушку в Гиндукуше. Через несколько дней мы сумели бежать — их автомобиль пошел юзом на серпантине и рухнул с горы.

Вскоре мы с Шерил решили отправиться в Индию. У этой жительницы Нью-Йорка было рекомендательное письмо к Далай Ламе, живущему в изгнании в Дхарамсале. Мы прямиком направились в живописное тибетское поселение. И всего через несколько дней удостоились аудиенции. Прохладным и пасмурным мартовским днем 1972 года я впервые встретился с духовным и светским главой тибетцев.

Судьба, карма — как ни назови. Да, Далай Лама был прав. Не окажись я жертвой похищения, я, конечно, не встретился бы с ним. И не было бы ни соавторства, ни вопросов о его харизме.

Далай Лама некоторое время молчал, размышляя.

— И потом, многим нравится мой смех, — сказал он наконец. — Но что такого необычного в этом смехе, что в этой улыбке, — я не знаю.

— О вашем смехе говорят многие, — подтвердил я, — и о вашем озорстве. Вам под семьдесят, а вы все еще любите шутить и не относитесь к себе серьезно.

— Во-первых, тибетцы, в основном, гораздо веселее меня, — сказал Далай Лама. — Несмотря на трудности, они всегда готовы посмеяться, повеселиться. Возьмите мою семью. Все мои братья, не считая Гльяло Тхондупа[5], такие, — сказал Далай Лама. — Наш старший брат, Норбу, всегда устраивает розыгрыши, всегда шутит. А тот, что ближе всех мне по возрасту, покойный Лобсанг Самтэн, отпускал весьма сальные шуточки, но ужасно уморительные. Да и я такой же. И самый младший, Тэндзин Чоэгьял; и младшая сестра, Джетсун Пема, да и покойная старшая сестра, все не слишком серьезные. И наша мама. И отец — вспыльчивый, но весельчак.

Что же касается меня, мой внутренний настрой сравнительно мирный. Мой разум почти не теряет равновесия в трудных ситуациях, даже от трагических новостей. На короткое время меня охватывает печаль, но надолго — никогда. На несколько минут или на несколько часов, затем это проходит. Так что обычно я реагирую как океан. На поверхности накатят и схлынут волны, но в глубине все остается спокойным.

 Однако люди, которым случается пообщаться с Далай Ламой, чувствуют, что он «не на шутку серьезен», как сказал мне архиепископ Десмонд Туту. Даже не до конца понимая почему, они поддаются его влиянию, притягиваются его безмерной человечностью. Возможно, источником энергии, которая буквально затопляет вас в присутствии Далай Ламы, является его духовность? Может быть, его легендарная сердечность — просто отражение его духовных достижений?

Тут нет однозначного ответа. Я знаю Далай Ламу уже три десятилетия. Он называет меня «старым другом». Последние несколько лет у меня появилась уникальная возможность прямого доступа к нему — на время работы над этой книгой. Я видел Далай Ламу вблизи, путешествовал с ним и проводил время в его доме. Трудно подобрать слова, чтобы хоть несколькими штрихами обрисовать его поразительную притягательность, не говоря уж о том, чтобы объяснить ее. Для этого нам пришлось бы осмыслить или хотя бы окинуть взглядом полувековую буддистскую практику Далай Ламы и его особые отношения с миром.

В основе его отношения к жизни — несколько основополагающих, но почти необъяснимых озарений. Не раз он говорил мне о взаимозависимости и пустоте — важнейших для него идеях. Я внимательно слушал и записывал. Должен признать, мне пришлось попотеть, чтобы уразуметь эти концепции. Но, став его тенью, проведя рядом с ним многие часы, я, кажется, сумел понять, какие качества определяют его личность. В глобальном смысле представления Далай Ламы сформированы принципами сострадания и отказа от насилия. А действия его обусловлены неослабным стремлением к прощению как способу разрешения конфликтов.

Одно я знаю наверняка: рядом с Далай Ламой мне хорошо. Знаю, что и другим людям хорошо в его присутствии. Наверное, мы чувствуем, что именно он плетет нить разговора. Тянемся к его необыкновенной внутренней чистоте. И она, как зеркало, отражающее свет, позволяет нам разглядеть свою собственную.

Десмонд Туту, его давний друг, должен был сказать все это о Далай Ламе, когда они вместе стояли на сцене перед четырнадцатитысячным собранием в Ванкувере, Канада. Несколько лет назад, когда я был в Сан-Франциско, ко мне подбежала женщина и очень тепло меня приветствовала. Она обратилась ко мне с такими словами: «Архиепископ Мандела, приветствую вас!» Это была типичная ситуация, когда одного человека принимают за другого.

Я полностью уверен в том, что вряд ли кто-то допустил бы такую ошибку в случае с Его Святейшеством Далай Ламой.

Не замечательно ли, что в культуре, в которой поклоняются успеху, не слишком почитают чрезвычайно успешных и резких мачо. Мы можем завидовать их банковским счетам, но не восхищаемся ими. Кто те люди, которыми мы восхищаемся? Да, мы многое можем сказать о таких людях, как Мать Тереза. Все мы преклоняемся перед ней за ее щедрость по отношению к обездоленным. Мы восхищаемся ее добротой. Мы восхищаемся Нельсоном Манделой, за то, что он является воплощением благородства, великодушия и прощения, а также за его умение улаживать конфликты.

Так же мы преклоняемся перед Далай Ламой. Он, наверное, является одним из очень немногих, чье присутствие может заполнить Центральный парк в Нью-Йорке обожающими его поклонниками. Но почему? За что? Потому что он добрый и еще раз добрый. Я встречал очень мало таких святых, как Его Святейшество. Я встречал очень и очень немногих, которым присуще его спокойствие, его глубокая умиротворенность .

А еще — его умение веселиться. Его легко рассмешить, он похож на школьника с присущим ему озорством. Удивительны его веселье, шутки, энергичность и бурлящая радость.

И это странно. Это странно для человека, который был изгнанником на протяжении сорока пяти лет. По праву, казалось бы, его должны переполнять негодование, гнев и горечь. И последнее, что он мог сделать, — это дарить сострадание и любовь тем, кто так ужасно обращался с ним и его людьми. Но он делает это.

А все ли мы гордимся нашей принадлежностью к роду человеческому? Далай Лама заставляет нас чувствовать себя хорошо в этом качестве, чувствовать себя живыми в присутствии таких людей, как он.

Глава 1

Эспаньолка для Фу Мен-чу

Будильник зазвонил ровно в четыре. Я с облегчением нажал на кнопку. Эти походные часы я купил накануне на базаре и волновался, будут ли они нормально работать. У меня уже имелся печальный опыт относительно индийских часов.

Я быстро оделся, захватил фото-принадлежности и вышел из гостиницы. Над маленькой станцией Дхарамсалы высился темный силуэт Дхауладарского хребта Внешних Гималаев. Было очень тихо; до того, как городок придет в движение, оставалось еще часа два. Вокруг не было ни души. Я быстро миновал маленькую и совершенно пустую в этот час автобусную станцию, потом побежал по извилистой дорожке, ведущей к резиденции Далай Ламы.

Тэндзин Таклха, помощник личного секретаря, ждал меня перед воротами. Этот красивый человек лет тридцати, в столь ранний час облаченный в серые брюки и рубашку с короткими рукавами, казался вполне отдохнувшим и умиротворенным. А я волновался, и, несмотря на прохладу, взмокшая рубашка неприятно липла к спине.

— Простите, что вам пришлось подняться так рано, — извинился я.

— Что вы! Мне так редко случается присутствовать при утренних медитациях Его Святейшества. Так что и для меня это редкая привилегия, — ответил с легкой усмешкой Тэндзин.

Первые интервью для нашей книги я взял у Далай Ламы год назад, в 1999. Но впервые получил разрешение побывать у него в предрассветные часы.

Даже в столь ранний час полдюжины индийских солдат и несколько человек из тибетской охраны толпились у входа. Тэндзин провел меня через большие металлические ворота. Я удивился. Хотя я уже примелькался — в прошлом году я не менее пяти раз брал интервью у Далай Ламы, — мне всегда приходилось проходить через металлоискатели, а потом подвергаться тщательному обыску тибетского телохранителя. Этот порядок распространялся на всех посетителей без исключений.

Но, похоже, тем утром я перешел какую-то невидимую грань. По крайней мере, теперь я вошел в число нескольких не-тибетцев, пользовавшихся доверием приближенных Далай Ламы. Мне позволили войти в его личные апартаменты без проверки на наличие спрятанного оружия.

Мне вспомнилось, как я проходил через эти ворота в марте 1972. Тогда вход охранял всего один индийский охранник. События того весеннего дня, когда я впервые встретился с Далай Ламой, навсегда останутся для меня дорогим воспоминанием. Мне было двадцать семь лет.

 По  такому  случаю  я  тщательно  оделся:  втиснулся  в  обтягивающие  черные  бархатные брюки. Сзади, правда, они выглядели несколько сомнительно: материал так износился, что просвечивал насквозь. Затем настал черед черной хлопчатобумажной рубашки, купленной в Кабуле, мягкой и легкой, с манжетами, украшенными узкими полосами ручной вышивки. Гвоздем программы, однако, был черный плащ с капюшоном, который я купил в Марракеше. Он очень мне нравился, и, хотя в нем было по-настоящему жарко, я всегда запахивал его в стиле Зорро.

Мне казалось, что это полностью черное одеяние прекрасно сочетается с моей бородкой-эспаньолкой а-ля Фу Мен-чу[6]. Я терпеливо растил ее последние пару лет, пока путешествовал по Европе и Азии. Но она доставляла мне все больше огорчений. Эта реденькая растительность никак не хотела оправдывать мои ожидания и сделаться пышнее. А еще она норовила загнуться к кадыку. Несмотря на ежедневный уход — частое расчесывание с целью заставить ее вести себя прилично, — ее собственные намерения оставались для меня полнейшей загадкой.

Волосы мои — блестящие и длинные — доходили почти до поясницы. Я тщательно расчесал их и стянул в конский хвост. Облаченный в свою лучшую одежду, в ниспадающем плаще, прикрывающем потертости задней части брюк, я был готов к аудиенции с «богом-царем Тибета».

Я знал о Далай Ламе и его стране совсем немного. Первые двадцать лет жизни я провел в Гонконге. Тибет не занимал решительно никакого места в школьной программе британской колонии. Внимание моих китайских однокашников целиком и полностью было сосредоточено на Западе, на его крупных медицинских и бизнес-колледжах, на потрясающих технологических успехах. Неприветливый участок земли, известный как Крыша Мира, нисколько не будоражил их воображение.

Я ничем от них не отличался, кроме одного: в старших классах я буквально глотал книги Джина Ионга, лучшего писателя из тех, что попадались мне в молодые годы. Мои представления о Тибете сформировались под влиянием бурного воображения этого автора. Именно из его романов про кун-фу я впервые узнал о загадочных тибетских ламахотшельниках, которые развили в себе сверхъестественные способности, долгие годы медитируя в пещерах на вершинах гор. Именно этот романтический образ тибетского монаха — воплощение духовности и физического совершенства — запечатлелся в моем сознании.

Возможность встретиться с Далай Ламой появилась у меня благодаря Шерил Кросби, буддистке из Нью-Йорка. Ее подруга, миссис Дори Ютхок, — старейшая представительница аристократического лхасского рода — дала Шерил рекомендательное письмо к главе Тибета. Шерил была всего на несколько лет старше меня, но, если говорить о духовной зрелости, она опережала меня на многие годы. Уверенная в себе, она легко заводила друзей. Даже когда нас похитили в Кабуле, ей хватило силы духа поддерживать некое подобие общения с нашими похитителями. После побега мы вместе добирались до Дхарамсалы.

Именно здесь я впервые встретил тибетцев. Увидел мужчин и женщин, расхаживающих по узким улочкам и крутящих молитвенные колеса; многие были в традиционных одеяниях, в ярких высоких фетровых сапогах. Я упивался добродушием их беспечных лиц, в выражении которых сквозила неподдельная теплота. Тибетцы улыбались легко и по любому поводу. За каждой нечаянной встречей таилась потаенная игра, радостное веселье. Без сомнения, Дхарамсала, известная также как Малая Лхаса, оказалась самым веселым местом из всех, где я когда-либо бывал.

В  день  аудиенции  нас  с  Шерил  через  ворота резиденции  провел  служитель  —  средних лет тибетец. Индийский солдат во дворе, опершись на винтовку, курил биди[7]! Он едва взглянул на нас, пока мы шли по короткой дорожке к залу для аудиенций. Вот и вся охрана, окружавшая Далай Ламу в те дни.

Зал для приемов оказался просторным и светлым помещением, окрашенным во все оттенки желтого. На стенах — тибетские свитки. Мы сели в простые, но очень удобные индийские кресла и стали ждать. Перспектива встречи с тем, кого многие считали богом и царем, взволновала меня. Правда, к волнению примешивалось неприятное предчувствие. Как ни мало я знал о Тибете, но мне было хорошо известно, что в пятидесятые годы китайцы вторглись в страну Далай Ламы, убили многих его подданных и вынудили искать убежища в Индии. По общему мнению, обращение китайцев с тибетцами во время оккупации было ужасным. А я, прямой потомок подданных Желтого Императора[8], вознамерился предстать перед лицом правителя тибетцев. Мне казалось маловероятным, чтобы Далай Лама со времени изгнания в 1959 году встречал много китайцев. Я боялся, что он отнесется ко мне враждебно.

Пока я пытался представить возможное развитие событий, вошли два молодых монаха в одинаковых темно-бордовых одеждах. Далай Ламу я узнал сразу. В то время ему было 37 лет. Он был в очках. Выглядел поразительно молодо — лицо совсем без морщин. Его лицо, в отличие от лиц его соотечественников, было неожиданно бледным, с тонкими чертами. Его кротость и скромное поведение оказались еще одной неожиданностью. Худой, едва ли не тощий.

Другой монах тоже оказался худым, только значительно ниже ростом. Позднее я узнал, что зовут его Тэндзин Гейче Тетхонг, что он отпрыск знатного лхасского семейства, переводчик Далай Ламы и его личный секретарь.

Собираясь сесть, Далай Лама бросил взгляд в нашу сторону. И впервые увидел меня. Задержал взгляд на моей эспаньолке и хихикнул. Не засмеялся раскатистым баритоном, который я позднее так хорошо изучил. А именно хихикнул на высокой ноте. Ему было трудно подавить смех, и, силясь сдержаться, он согнулся едва ли не пополам. Тэндзин Гейче мягко положил руку ему на плечо и направил к креслу. Шерил сидела в полной растерянности — неожиданное хихиканье глубоко ее поразило.

В тот мартовский день я чувствовал себя крайне неловко. Попросту не представлял, что буду делать. Простираться ниц я не умел. Да и в любом случае я не испытывал никакого подобострастия по отношению к этому молодому человеку, хихикающему по поводу моей внешности.

Далай Лама наконец успокоился. Застенчиво улыбнулся Шерил, когда она преподнесла ему кха-ту — белый шарф-подношение. Я развернул свой и тоже подошел к нему. Он украдкой взглянул на меня и снова захихикал. Даже Тэндзин Гейче, державшийся вполне торжественно, расплылся в улыбке.

Следующие полчаса я запомнил плохо. Совершенно выпало из памяти, как началась беседа. Смутно припоминаю, что Шерил рассказывала о себе, говорила, что исповедует тибетский буддизм, что она подруга миссис Дори Ютхок из Нью-Йорка. У Шерил было несколько вопросов к Далай Ламе, главным образом по практике буддизма. Я давным-давно  позабыл  и  ее  вопросы,  и  его  ответы.  Тэндзин  Гейче  старательно  переводил.  В  то время английский язык Далай Ламы был даже хуже того пиджин, на котором говорят многие индусы. Без переводчика его бы не поняли. Однако время от времени он решался вставить несколько простых английских фраз.

Наконец Далай Лама повернулся ко мне. Я напрягся, пытаясь придумать какой-нибудь умный вопрос. Но слишком мало я знал о Тибете и еще меньше — о тибетском буддизме. Так что я спросил о том, что не давало мне покоя с того момента, как я вошел в зал для приемов.

Я спросил его, испытывает ли он ненависть к китайцам.

Беседуя с Шерил, Далай Лама, казалось, расслабился. Услышав же мой вопрос, он резко выпрямился в кресле и, не задумываясь ни на миг, ответил односложно. По-английски.

— Нет.

И впился в меня глазами. Выражение его лица было торжественным. Не осталось ни намека на веселость. Я отвел взгляд и уставился в устланный коврами пол.

После паузы, длившейся почти вечность, он заговорил, спокойно и медленно обращаясь к Тэндзину Гейче по-тибетски.

Секретарь перевел:

— Его Святейшество не испытывает никаких недобрых чувств к китайцам. Мы, жители Тибета, очень пострадали из-за китайского вторжения. И, как говорим мы, тибетцы, китайцы систематически, камень за камнем, разбирают великие монастыри Тибета. Почти каждое тибетское семейство в Дхарамсале может рассказать свою печальную историю — почти все они потеряли по крайней мере одного члена семьи из-за зверств китайцев. Но Его Святейшество говорит, что претензии его — к китайской коммунистической партии. Не к китайцам. Он продолжает считать китайцев своими братьями и сестрами. Его Святейшество не испытывает ненависти к китайцам. Фактически, он полностью простил их.

Удивительно, как ясно я помню эту часть беседы даже три десятилетия спустя. Возможно, потому, что ответ оказался совершенно неожиданным, абсолютно не вписывающимся в ту картину, которая сложилась у меня под влиянием историй Джина Йонга. В каждой его книжке присутствовал мотив мщения. Закон чести определялся героическим и простым кредо: око за око, зуб за зуб — очень похожим на самурайский кодекс феодальной Японии. Меня изумило, что Далай Лама простил китайцам все то зло, что они причинили его подданным.

Шерил тихонько плакала, глубоко взволнованная аудиенцией. Когда мы собрались уходить, Далай Лама подошел и осторожно обнял ее. Потом со всей серьезностью пожал мне руку.

Я покинул зал для приемов слегка разочарованный. Я ожидал увидеть правителя, но Далай Лама оказался самым непохожим на правителя человеком среди всех, кого я когдалибо встречал. Вполне дружелюбный, но слишком уж приземленный, слишком обычный. Никакого ореола святости, да к тому же слишком часто хихикал.

Только позже, двигаясь дальше на восток — в Бирму, Гонконг, а затем в США, — я понял, что короткое время, проведенное в Дхарамсале, было лучшим и самым значительным событием моего кругосветного путешествия. Тибетцы произвели на меня неизгладимое впечатление.

И через десять лет после той аудиенции у Далай Ламы все, связанное с Тибетом, еще сильно меня занимало. Мысли о Тибете пробудили мои задремавшие было кочевые инстинкты. Начиная с 1984 года, используя Катманду как базовый лагерь, я за четыре года пешком обошел обширные пространства Тибета, собирая материал для путеводителя по древним местам паломничества.

  Пейзаж  высокогорного  плато,  очень  своеобразный  и  даже  ошеломляющий,  оказался совершенно не похожим на то, что я видел, когда путешествовал прежде. Тибетцы оказались такими же, как те, которых я помнил по Дхарамсале: милыми, великодушными и ужасно смешливыми. То, что я — этнический китаец, нисколько не мешало им помогать мне.

И улыбающееся лицо Далай Ламы всегда было рядом. Во всех деревенских домах и монастырях, которые я посетил, на алтарях неизменно оказывались его фотографии. Каждый тибетец, которого я встречал, спрашивал о нем, часто со слезами на глазах. Неожиданно Далай Лама и все то, что он отстаивал, показалось мне невероятно значительным. Меня до глубины души поразило, насколько простую и высокую религию исповедуют он и его соотечественники — они исповедуют доброе отношение друг к другу.

Железные ворота резиденции Далай Ламы закрылись за нами, и мы с Тэндзином Таклхой пошли по широкой бетонной дорожке к аудиенс-холлу, где всегда проходили мои интервью с главой Тибета. Прежде я никогда не бывал дальше этого места. Но на этот раз мы обошли и аудиенс-холл, и маленький зал для песнопений, а затем миновали плотный строй деревьев. Дальше тянулся сад, а перед ним — красивое двухэтажное здание, где Далай Лама спит и медитирует.

Индийский солдат, держа автомат обеими руками, патрулировал участок перед входом. Еще один индус в штатском — в брюках и рубашке навыпуск — проводил нас бесстрастным взглядом. Трое или четверо телохранителей-тибетцев расхаживали в тишине. Мы остановились у входа в дом, и, честно говоря, я чувствовал себя неловко, словно вторгся в святая святых Далай Ламы.

Будто отвечая на мои мысли, лидер Тибета вышел из здания, посмотрел на меня, улыбнулся и произнес своим гулким баритоном: «Ни хао?» Ему нравится приветствовать меня по-китайски. Крепко пожав мне руку, он двинулся по дорожке, ведущей в сад. Бодро прошагал под уклон ярдов пятьдесят, а затем повернул обратно. Он фыркал от удовольствия и, приближаясь ко мне, можно сказать, красовался. Несколько месяцев назад мы говорили о важности физкультуры. И он признался, что не любит физических упражнений, да и ленится. Я взял с него обещание, что он увеличит нагрузку — будет простираться ниц не тридцать, а сто раз в день. И вот теперь он решил продемонстрировать, насколько серьезно взялся за утреннюю гимнастику.

Далай Лама жестом пригласил нас с Тэндзином следовать за ним. Мы поднялись по внешней бетонной лестнице на ярко освещенный второй этаж — открытую площадку, обставленную удобными диванами и креслами. Паркетный пол устилали восточные ковры, а всю правую.стену занимали огромные, от пола до потолка, окна. За ними виднелась долина Кангра, круто спускавшаяся вниз, и вершины гор, позолоченные нежным утренним светом.

Вслед за Далай Ламой мы прошли в его комнату для медитаций.

Глава 2

Два монаха на парапете

Комнату для медитаций Далай Ламы заливал мягкий утренний свет. Прекрасно выполненные деревянные застекленные шкафы выстроились вдоль стен; в их недрах можно было разглядеть бесчисленные бронзовые статуэтки и предметы культа. Стопки священных тибетских текстов, обернутые желтой тканью и драгоценной парчой, аккуратно сложены  на  специальных  полках.  Центр  комнаты  занимал  нарядный  алтарь.  В  центре,  в миниатюрной копии храма из дерева и стекла, находилась статуэтка не выше двух футов высотой. На всем лежал отпечаток торжественного великолепия и сдержанного изящества.

Тэндзин Таклха указал мне на маленький квадратный тибетский коврик возле двери, где я должен был сидеть. Я установил видеокамеру на треногу. Далай Лама молча обогнул простой письменный стол красного дерева, выскользнул из пластиковых шлепанцев и сел в позу лотоса, спиной к обшитой деревянными панелями стене. Поправил одежду, закрыл глаза и начал медитацию. Я включил камеру; мотор тихо зажужжал, запечатлевая на цифровом носителе тибетского монаха.

Далай Лама уже рассказывал мне о своем утреннем распорядке: «Как только я пробуждаюсь — сейчас ровно в 3:30, — я произношу несколько мантр и молитв. Мои первые мысли: Будда и его учение о сострадании, учение о взаимозависимости. Это я делаю всегда, но весь мой распорядок действий на день формируется в соответствии с двумя принципами: альтруизм и взаимозависимость. Потом я несколько раз простираюсь ниц, затем выполняю несколько упражнений. В это время — минут тридцать — я размышляю. После этого я принимаю ванну или душ. В пять, иногда в 4:40, — завтрак. Мой младший брат всегда дразнит меня: говорит, что истинная цель раннего подъема — завтрак. Буддистские монахи обычно не принимают пищу вечером».

Пока Далай Лама устраивался для медитации, мои глаза привыкли к мягкому свету. Как раз напротив меня, на другом конце комнаты в витрине я заметил стенную роспись — Будда в простой одежде цвета шафрана на фоне пышно-зеленых гор и извилистых заливов. В соответствии с традицией, у Будды длинные мочки ушей и узел волос на макушке, что означает просветленность. Выражение лица немного неопределенное — полуулыбка, безмятежность. Само же лицо — округлые полные щеки, маленький подбородок, приподнятые уголки глаз — исполнено нарождающейся радостью.

Медитируя, Далай Лама, очевидно, быстро достиг глубокого внутреннего погружения. Окружающее сейчас для него не существовало — ни комната, ни Тэндзин, ни я, сидящий всего лишь в нескольких футах от него. Его способ медитации отличается от способа, скажем, учителей дзэна. Как и многие тибетские ламы, он не сидит неподвижно, застыв, словно скала. Как правило, он совершает какие-нибудь движения. Покачивается из стороны в сторону, замирает, некоторое время остается совершенно неподвижным, потом шепчет короткую мантру, рука его поднимается и касается тыльной части шеи, чтобы почесать зудящее пятнышко экземы. Если бы я прежде не видел его в состоянии глубокой медитации, то поклялся бы, что он нервничает.

Внезапно глазные яблоки задвигались, и полуприкрытые веки непроизвольно затрепетали. Сокровенность этого движения повергала в трепет.

Стол Далай Ламы завален рукописями — стопками несброшюрованных священных буддистских текстов; на нем прозрачная стеклянная ваза со срезанными цветами; настольная лампа с регулируемой высотой и маленький бронзовый Будда. И еще, рядом с настольными часами, увенчанными крошечной статуэткой, — швейцарский армейский нож последней модели, оснащенный всеми мыслимыми хитроумными приспособлениями. Слева — низкая, не выше колена деревянная тумбочка, сверху — красный органайзер. Вторая тумбочка такой же высоты формировала правую сторону маленького «алькова». Сверху кучей навалены книги, разные тибетские рукописи, три подставки с ручками и маркерами и бутылочка с белковой пищевой добавкой. А над этим беспорядком — великолепный букет желтых и красных искусственных цветов, в основном лилий и роз, в матово-серой вазе. Цветы выглядели удивительно живыми — с крошечными капельками росы, переливающимися на лепестках. Рядом стоял телевизор.

Комната для медитаций — личное убежище Далай Ламы, место религиозных размышлений и работы. Единственное место, где он действительно может побыть один, — беседы  с  должностными  лицами  и  встречи  с  посетителями  проходят  в  аудиенс-холле, расположенном рядом с жилыми помещениями. Именно в этой комнате он мобилизует внутренние ресурсы — медитируя, перечитывая тексты древних тибетских учителей, черпая мудрость, необходимую ему, чтобы направлять себя и других на пути преодоления трудностей.

Перед медитацией Далай Лама снимает очки; и однажды благодаря этому я впервые осознал его возраст. Увидел мешки под глазами, резкие складки, залегшие от скул к подбородку. В то время Далай Ламе было около шестидесяти пяти.

Я всегда с удовольствием смотрю на лицо Далай Ламы. Какой контраст со мной! Его лицо испещрено морщинами, каждая из которых — следы борьбы, страданий и радостей. Хотя я всего на десять лет моложе, мое лицо относительно гладкое, морщины едва наметились. Но мое лицо нередко оказывается для меня источником бессильного раздражения. Нет, оно не уродливо и даже приятно — обыкновенное лицо. Но оно из тех лиц, что всегда выглядят бесстрастными. Живым его не назовешь.

Я рос в традиционной китайской семье. Откровенная демонстрация эмоций была под запретом. Конечно, иногда мне случалось выказать непозволительную радость — например, когда на Новый год я получил лаиси — красный конверт, содержащий внушительную пачку долларовых банкнот. Тогда на моем лице расплывалась широкая улыбка. Я был способен выказать и ярость — как тогда, когда младшая сестренка выбросила в окно мою любимую книжку по кун-фу. Но большую часть времени я «держал лицо». Я был чрезвычайно застенчив и постоянно контролировал себя. Возможно, именно поэтому во время учебы в колледже я настолько хорошо играл в покер.

Умение сохранять на лице невозмутимое выражение вполне устраивало меня большую часть жизни. Но в последние годы я понял, чем расплачиваюсь за это. Со временем способность испытывать сильные эмоции ослабла. Я заметил это, когда умерла моя мать. На похоронах я вдруг обнаружил, что мне нужно сделать над собой усилие, чтобы вызвать скорбь. Я превратился в «совершенно непроницаемого азиата».

А вот лицо Далай Ламы отражает все его переживания. Это замечают многие, включая Пола Экмана, профессора психологии, ведущего в мире эксперта по физиогномике.

Экман — знаток человеческих лиц. За последние сорок лет он изучил их в мельчайших подробностях. В результате своих исследований Экман составил каталог лицевых мышц и описал их непроизвольные сокращения и растяжения, выделив приблизительно 7000 различных выражений. Самые яркие он соотнес с их эмоциональным значением. В результате Экман сделался лучшим человеком-детектором лжи. После взрывов в Центре Международной Торговли 11 сентября специальная антитеррористическая группа ФБР—ЦРУ наняла Экмана консультантом, способным обнаружить ложь в ответах подозреваемых. Он учил агентов приглядываться к самым незначительным изменениям выражения лица — например, мелкие сокращения подбровной мышцы — frontalis pars medialis — являются признаком печали.

Впервые Экман встретился с Далай Ламой в марте 2000 года в Дхарамсале на Восьмой конференции «Разум и жизнь», проводимой совместно буддистами и западными учеными. Конференция была посвящена разрушительным эмоциям. За пять дней, насыщенных до предела событиями, Экману представилось множество возможностей понаблюдать за главой Тибета. После чего он с восхищением отметил, что еще ни разу за все годы, что он изучает лица, не видел ничего подобного. Лицевые мускулы Далай Ламы настолько подвижны и гибки, что создается впечатление, будто они принадлежат двадцатилетнему.

Откуда такое удивительное несоответствие? Экман считает, что понял, в чем тут дело: Далай Лама пользуется лицевыми мускулами более энергично, чем любой другой известный Экману человек. Кроме того, в том, как Далай Лама выражает свои эмоции, присутствует особая точность — смешанные реакции встречаются редко. Когда Далай Лама  счастлив  —  он  счастлив  на  сто  процентов.  Никакие  другие  чувства  не примешиваются к счастью.

Лицо Далай Ламы поразило Экмана и по другой причине. Среди всех лиц, которые перевидал Экман за десятилетия исследований, только у малышей, да и то далеко не у всех, были такие же бесхитростные лица, как у главы Тибета. Как и дети, Далай Лама искренне демонстрирует свои эмоции. Он не стыдится своих чувств; не видит никакой причины стесняться или скрывать их. Во время конференции наблюдатель из Калифорнии рассказал Далай Ламе, что в Дхарамсале умер малыш, которого укусила бешеная собака. Все присутствующие обратили внимание на выражение глубокой скорби на лице тибетца. Для Экмана это стало откровением. У него не было ни малейших сомнений в том, что Далай Лама ощутил потерю так остро, будто происшедшее касалось его собственного ребенка. Но Экмана поразило и то, что это выражение горя сохранялось очень недолго. Прошло всего несколько мгновений, и признаки скорби исчезли с лица. Точно так же Далай Лама от души смеется над чем-нибудь забавным, а через несколько секунд демонстрирует самую глубокую сосредоточенность. Он не слишком привязан к вещам, тем более к собственным эмоциям.

Наблюдая за медитацией Далай Ламы, я сумел просидеть в жалком подобии позы лотоса целых пять минут, пока боль в напряженных суставах не стала невыносимой. Тогда я встал на колени и начал возиться с видеокамерой: сделал панораму одной стены, захватив разноцветные древние тибетские свитки и изящные статуэтки, а потом снова навел объектив на Далай Ламу. У меня никак не получалось усидеть на месте, сохраняя такое же спокойствие, как и он. Полнейшая безмятежность, царившая вокруг, на меня почему-то не действовала. Несмотря на мощные волны медитативного блаженства, действительно исходившие от Далай Ламы, я мог думать только о ноющей боли в сухожилиях, соединяющих таз и правое бедро.

И вдруг краем глаза я кое-что заметил. На противоположной стороне комнаты, наполовину скрытая бронзовыми статуэтками и вазой со свежесрезанными цветами, стояла маленькая фотография в темно-зеленой рамке. Пожалуй, то была единственная фотография в комнате среди множества произведений искусства и древних священных книг.

Но дело не только в этом — то была принадлежавшая мне фотография. Или, точнее, она была моей, пока я не отдал ее Далай Ламе несколько месяцев назад. Я сделал этот снимок в Тибете в 1985 году.

На нем — два монаха в красных одеждах перегнулись через парапет на крыше монастыря, разглядывая что-то, происходящее внизу. Снимок сделан с такого ракурса, что монахи видны только со спины. Они так сильно перегнулись через парапет, что, кажется, еще чуть-чуть — и сорвутся вниз. Вдалеке — гряда низких холмов.

Прекрасный снимок: роскошный, насыщенный красный их одежд получился настолько реальным, что кажется, протяни руку — коснешься и почувствуешь запах шерстяной ткани. А еще светло-коричневый пятнистый лунный ландшафт Тибетского плато; округлые холмы, слегка припорошенные тонким слоем только что выпавшего голубоватого снега, который делает все укромные уголки и даже трещинки отчетливо рельефными. Справа — несколько высоких темно-зеленых деревьев — знаменитые священные можжевеловые деревья монастыря Ретинг.

Из тысяч снимков, которые я сделал в середине восьмидесятых, когда разыскивал и описывал священные места Тибета, этот — мой любимый. Не могу точно сказать почему. Существует множество других, которые произвели бы большее впечатление на случайного зрителя. Есть даже несколько таких, которые могли бы претендовать на приз «National Geographic» в номинации «Тибет». Но почти два десятилетия именно эту фотографию двух монахов я держал в изголовье своей кровати. Возможно, из-за подчеркнутой небрежности, с  какой  эти  двое  облокотились  на  парапет.  Насколько  же  искренняя  и  беззаботная непосредственность тибетцев отлична от моего отношения к людям и вещам!

Когда я отдавал вставленную в рамку фотографию Далай Ламе, я заметил, что она не произвела на него особого впечатления. Едва скользнув по ней взглядом, Далай Лама передал ее Тэндзину Таклхе. Он получает много подарков и почти всегда передает их секретарю для хранения. Нет, он ценит подобные жесты, просто слишком мало привязан к вещам, не важно, красивым или нет.

Но потом Далай Лама поинтересовался:

— Что это за место?

— Это монастырь Ретинг, Ваше Святейшество, — ответил я.

— Ретинг? — удивился он. — Я был там в 1956 году.

Он выхватил фотографию у пораженного Тэндзина и всмотрелся в нее.

— Ретинг. Я прекрасно его помню. Я почувствовал тогда особое родство с ним.

— Из множества отснятых в Тибете снимков я всегда держал при себе именно этот, — сказал я.

— Ну, значит, мы оба испытываем к Ретингу особые чувства, — сказал Далай Лама. — Попав туда, я ощутил глубокое волнение. Не знаю почему, но я почувствовал какую-то особую связь с этим местом. С тех пор я часто мечтаю построить в Ретинге келью и провести там остаток своей жизни.

Я полагал, что фотография будет храниться в какой-нибудь огромной кладовой для сокровищ, заваленной всевозможными подарками и сувенирами, полученными Далай Ламой за эти годы. А потому несказанно изумился, увидев свою фотографию здесь.

От Тэндзина не укрылось, что я уставился на снимок. Он широко улыбнулся мне. Руки его продолжали лежать на коленях, но я заметил, как он поднял большой палец.

Да, я был тронут и более чем горд: ведь моя фотография стоит в комнате для медитаций, так близко к Далай Ламе. Хотелось верить, что он поставил ее здесь потому, что испытывает некую слабость ко мне. Но я понимал, что, скорее всего, дело не в этом, а в том, что в его сердце особое место занимает монастырь Ретинг.

Снаружи посветлело; защебетали птицы. Я увидел, что внизу, в долине Кангра, туман уже поредел.

— Достаточно? — спросил меня Далай Лама. Его утренняя медитация, очевидно, уже завершилась.

— Да, спасибо, Ваше Святейшество, — ответил я.

Что еще я мог сказать? Что хотел бы провести с ним целый день? Он вышел на середину комнаты. Тэндзин и я тоже поднялись.

Далай Лама подошел к украшенной фреской стене и принялся что-то искать среди выстроившихся на полочке маленьких бронзовых статуэток и светильников. Потом посмотрел через плечо и сказал мне:

— Подойдите сюда.

Он вручил мне миниатюрную, приблизительно в три дюйма высотой, копию индийского монастыря, вырезанную из серого камня. Прекрасная резьба: по центру двухэтажного здания высилась пятиэтажная башня; четыре меньшие располагались по четырем углам. Мастер тщательно вырезал на каждом этаже крошечные окошки, дверцы и другие детали. Это миниатюрное произведение искусства оказалось на удивление тяжелым.

— Храм в Бодхгайе. Для вас, — сказал Далай Лама.

Бодхгайя — место, где Будда достиг просветления, — главный объект паломничества буддистов.

Потом Далай Лама вручил мне еще один подарок — оправленный в бронзу полудрагоценный камень, похожий на большой кусок мрамора. Сам камень — коричневый, нескольких  оттенков,  по  центру  — белая  полоса.  Я  понятия  не  имел,  что  это  за  камень,  а Далай Лама не уточнил.

Подарки оказались для меня сюрпризом. Кроме обязательной кхаты — традиционного белого шарфа-подношения, — я никогда ничего не получал от Далай Ламы. К тому же эти два предмета находились в его комнате для медитаций, и я предположил, что они имели для него особое значение.

Далай Лама мягко взял меня за руку и провел к двери. Там он резко повернулся к витрине с бронзовыми статуэтками и другими изумительными вещицами. Начал перебирать их, что-то отыскивая.

— Ага!

На лице его появилось довольное выражение. Он держал маленькую статуэтку цвета красного дерева — старик с бородой по пояс. С широким лицом, явно восточными чертами, с большим прямым носом и густыми бровями. В правой руке — посох. Китайский мудрец, вырезанный из камня.

— Это для вас, — протянул мне статуэтку Далай Лама. — До скорой встречи.

Вернувшись в гостиницу, я начал доставать вещи из рюкзачка, напевая свой любимый мотивчик. Дверь в комнату осталась открытой, и я видел тибетскую женщину, которая развешивала для просушки одежду на крыше расположенного ниже гостиницы дома. Она тоже напевала, но находилась слишком далеко от меня, чтобы разобрать, что именно. Я достал видеокамеру, чтобы просмотреть утреннюю запись, включил ее и перемотал на начало. Первые кадры на маленьком экране показали Далай Ламу, сидящего возле стола в комнате для медитаций. Освещение было пристойным, звук тоже. Неожиданно на экране замелькали горизонтальные полосы. Вместо ожидаемой стенной росписи экран показывал только какие-то полупрозрачные полосы разных оттенков серого. Далай Лама с экрана исчез.

Я ткнул кнопку быстрой перемотки. Полосы начали покачиваться и плясать. Я остановил ленту и снова нажал кнопку «воспроизведение». Полосы. Только полосы. Я снова перемотал пленку на начало и просмотрел первые кадры. Цвета, пожалуй, несколько мрачноваты из-за недостатка освещения, но изображение Далай Ламы, собирающегося сесть в позу лотоса, было четким. Но весь отснятый материал с медитацией оказался стертым. Я вновь и вновь перематывал пленку, просматривал ее, пока не села батарейка.

Глава 3

Человек из Дерри

На интервью с Далай Ламой в Дхарамсальский аудиенс-холл я пришел чуть раньше назначенного времени. В освещении этой удивительно соразмерной комнаты, чрезмерно, но, пожалуй, не раздражающе загроможденной креслами и кушетками в индийском стиле, гармонично сочетались естественные и искусственные источники. В этот час через большие окна в комнату вливался яркий дневной свет, смягченный буйной зеленью растущих возле дома пурпурных бугенвиллий. Восемь красочных тибетских свитков, каждый с изображением одной из ипостасей богини Тары, свешивались с потолка.

Но мой взгляд притянуло нечто, в этой комнате совершенно чужеродное. На подоконнике, как некий анахронизм, обнаружилась хрустальная копия Капитолийского холма в Вашингтоне. Немногим более полутора футов высотой, она казалась огромной. Я подошел, чтобы взглянуть поближе. На основании была вырезана надпись. Оказалось, это награда Первого Конгресса по правам человека имени Рауля Валленберга, преподнесенная Далай Ламе американским конгрессменом Томом Лантосом.

Награда имени шведского дипломата, спасшего тысячи евреев от нацистских концлагерей, была присуждена Далай Ламе 21 июля 1989 года. Меньше чем через три месяца, 5 октября, Нобелевский комитет объявил, что Далай Лама удостоен Нобелевской премии мира. Он был награжден за последовательные выступления против насилия и отстаивание «мирных решений, основанных на терпимости и взаимном уважении, с целью сохранения исторического и культурного наследия своих соотечественников».

54-летний Далай Лама стал первым азиатом, выдвинутым на Премию мира лично, а не в составе какой-то группы. Во время оглашения этого решения председатель Нобелевского комитета Эджил Аарвик заявил журналистам, что, хотя политика ненасилия, проводимая последние три десятилетия, все еще не увенчалась достижением независимости Тибета, он полагает, что других благородных решений этой трудноразрешимой проблемы не существует. «Конечно, вы можете сказать, что эта политика ненасилия слишком оторвана от действительности. Но если вы окинете взглядом сегодняшний мир, какое другое решение вы сможете предложить? Насилие — или военную мощь? Нет... мирный путь вполне реалистичен. Именно поэтому Далай Лама и стал лауреатом как последовательный и выдающийся выразитель этой мирной философии».

В основе мирной философии Далай Ламы — его способность культивировать в себе прощение. Когда я впервые увидел Далай Ламу, приблизительно три десятилетия назад, он сказал мне, что прощает китайцам все зло, которое они причинили тибетцам. Тогда я был удивлен. Сейчас же в предстоящем интервью я хотел глубже разобраться в этом вопросе.

Когда Далай Лама вошел в зал для приемов и сел напротив меня, я спросил его без всякой преамбулы:

— Ваше Святейшество, я полагал бы естественным, будь вы средоточием негодования по отношению к китайцам. Однако вы сказали мне, что не испытываете ничего подобного. Но все же, хотя бы иногда, вы испытываете чувство враждебности?

— Почти никогда, — ответил Далай Лама. — Я рассуждаю так: если я буду вынашивать недобрые чувства к тем, кто заставил меня страдать, это только взбудоражит мирный настрой моих собственных мыслей. Но если я прощаю, мой разум успокаивается. А что касается нашей борьбы за свободу, если мы делаем это без гнева, без ненависти, но с истинным прощением, мы можем вести эту борьбу даже более эффективно. Поскольку будем бороться, не теряя спокойствия разума и сострадания. Практикуя аналитическую медитацию, я полностью убедился, что деструктивные эмоции, вроде ненависти, бесполезны. И теперь ни гнев, ни ненависть во мне не возникают. Только иногда — легкое раздражение.

Всякий раз, когда Далай Лама говорит о прощении, он любит приводить в пример историю Лопон-ла, лхасского монаха, которого знал еще до китайской оккупации.

— После того как я бежал из Тибета, китайцы посадили Лопон-ла в тюрьму, — рассказывал мне Далай Лама. — Он провел там восемнадцать лет. Когда его наконец освободили, он приехал в Индию. Я не видел его двадцать лет. Но он показался мне таким же. Конечно, выглядел постарше. Но физически — совершенно нормально. Его разум после стольких лет тюрьмы остался острым. Он был все тем же кротким монахом.

Лопон-ла сказал мне, что китайцы понуждали его отречься от веры. Они пытали его. Я спросил, испытывал ли он страх. Лопон-ла ответил: «Да, была одна вещь, которой я боялся. Я боялся утратить способность сострадать китайцам». Меня это очень тронуло и даже вдохновило.

Далай Лама сделал паузу. Поправил свое бордовое одеяние и поплотнее укутался в него.

— Вот так. Лопон-ла. Прощение помогло ему в тюрьме. Благодаря прощению его горький опыт отношений с китайцами не стал горше. Умственно и эмоционально он страдал не слишком сильно. Он знал, что не сможет бежать. Но лучше принять действительность, чем быть сломленным ею.

Далай Лама убежден, что сила прощения помогла Лопон-ла пережить все эти годы тюрьмы без непоправимого ущерба для души. В одной из поездок в Европу, куда я сопровождал Далай Ламу, я познакомился с человеком, чья жизнь, как и жизнь Лопон-ла, изменилась к лучшему благодаря прощению.

Если верить путеводителю по Великобритании «Ло-нели Плэнет», гостиница «Европа» в Белфасте подверглась наибольшему количеству бомбардировок по сравнению с другими гостиницами Европы. 32 раза ее бомбили во время Противостояния — продолжавшейся три десятилетия братоубийственной войны между католиками и протестантами Северной Ирландии. В 1993 году в гостинице вставили небьющиеся стекла, да и бомбежки стали пореже.

После завтрака в изысканном ресторане «Европы», примыкающем к мраморному холлу, я прошел пешком несколько кварталов до великолепного Во-терфронт-холла. Новехонькое круглое здание из стекла и гранита поразительно напоминало межзвездный корабль «Энтерпрайз». Этот концертный зал обошелся в 52 миллиона долларов — символ надежды и возрождения беспокойного Белфаста. Благодаря ему Белфаст занял прочное место на культурной карте Европы, как Бильбао благодаря Гуггунгеймскому музею.

В Вотерфронт-холле я должен был встретиться с Далай Ламой. То был первый визит главы Тибета в страну, занимающую одно из первых мест по уровню насилия. Он прибыл для участия в межконфессиональной мирной конференции, организованной бенедиктинским монахом — отцом Лоуренсом Фриманом, и собирался посетить горячие точки Северной Ирландии.

Я нашел Далай Ламу в приемной возле лекционного зала. Он стоял рядом с отцом Лоуренсом и Симусом Маллоном, лидером Католической фракции Северной Ирландии. На шее у Маллона был повязан длинный белый шарф — знак дружбы, подаренный тибетцем. Ирландец был в очках, седовласый, шестидесяти с лишним лет, но выглядел моложе. Он играет важную роль в мирном процессе Ирландии, а потому давно забыл об отдыхе. Маллон поинтересовался, понравилась ли тибетскому гостю его страна.

— Очень красивая. И люди... — Далай Лама подыскивал слово. Тэндзин Гейче Тетхонг подсказал: «Сердечные». Тэндзин Гейче — невысокий, с запоминающейся внешностью — много лет состоит доверенным лицом верховного лидера Тибета. Он был монахом, но недавно снял с себя монашеские обеты.

— Да, люди очень сердечные. — Далай Лама наклонился к Маллону, заглянул в глаза. — Но стена между людьми, между католиками и протестантами... это плохо. Похоже на маленькую Берлинскую стену.

«Маленькая Берлинская стена» — пятиметровой высоты железобетонное сооружение, увенчанное двойным рядом колючей проволоки, — предназначена удерживать католиков и протестантов на расстоянии, не дающем им вцепиться друг другу в глотки. В стратегически важных местах установлены камеры наблюдения. Повсюду вдоль стены видны следы запустения: с обеих сторон пустыри, усыпанные щебнем, обрывками колючей проволоки и мусором. Эту стену, расположенную недалеко от центра Белфаста, называют «Мирной линией».

В квартале от нее — пони-клуб. Его стены еще стоят, но крыша обвалилась, выставив на обозрение перекрытия, обуглившиеся от огня зажигательных бомб. Такое впечатление, что бомбежки здесь не прекращались много лет. Это место — лакомый кусочек для фотожурналистов. Все фасады в ярких красочных рисунках и надписях времен Противостояния. По большей части — это боевые призывы противоборствующих сторон. Вот люди в масках, одетые как ниндзя, держат автоматы. Под гигантским портретом Бобби Сэндса  —  знаменитого  участника  голодовки  ИРА,  который  умер  в  1981  году,  протестуя против безжалостного обращения британцев с заключенными бойцами ИРА, — надпись:

«Наша месть — смех наших детей».

В первый же день своего пребывания в Белфасте Далай Лама пришел к этой стене на Ланарк-вэй, чтобы посадить дерево. Он вышел из автомобиля на протестантской стороне; здесь фонарные столбы и тротуары окрашены в синий, красный и белый — цвета британского государственного флага (всего месяц назад на дома католиков обрушились бомбы с таким же триколором). Толпа, в которой было множество детей в школьной форме, приветствовала Далай Ламу, размахивая тибетскими молитвенными флажками. Он протискивался сквозь толпу, перебрасываясь с людьми словами и обмениваясь рукопожатиями.

Наконец Далай Лама подошел к тяжелым железным воротам. Когда полиция — Королевские ольстерские полицейские — открыла их, с обеих сторон стены раздались громкие приветственные возгласы. Далай Лама медленно перешел Мирную линую и вышел на католическую Спрингфилд-роуд, где детей оказалось еще больше — они держали огромный плакат с приветствием. Обычно ворота открываются только раз в году, в июле, когда оранжисты проходят маршем на католическую сторону, — неприкрытая дерзость, которая подогревает и без того не утихающую напряженность в Белфасте.

Стоя на Мирной линии, Далай Лама сказал двум враждующим общинам, что лучший способ предотвратить конфликт — умерить эмоции.

— Когда человеческие эмоции выходят из-под контроля, — говорил он, — лучшая часть мозга, в которой формируются наши суждения, не может функционировать правильно. Конечно, определенные противоречия, определенные различия всегда будут сохраняться. Но мы должны использовать различия в позитивном смысле, черпать жизненную силу и энергию из различных взглядов. Попытайтесь минимизировать насилие, действуя не силой, а пониманием и уважением. Вступить в диалог, учитывая интересы других и не скрывая своих, — вот способ когда-нибудь разрешить проблему.

Тибет очень сильно пострадал из-за китайской оккупации, поэтому, когда Далай Лама говорит о тщетности насилия, он говорит об этом, памятуя собственный, глубоко прочувствованный опыт и свою боль.

— Когда люди христианской веры воюют друг с другом, что тут скажешь? — продолжал он, обводя взглядом лица католиков и протестантов, стоящих вокруг него. — Глупость какая-то. Моей голове тяжело уразуметь ваши разногласия. Если сравнить буддизм и христианство, надо думать, найдутся большие отличия. Но между протестантами и католиками? Ничего! Вы и я — у нас больше отличий, чем у вас между собой. Но я желаю вам никогда не терять надежды. Я ничего не могу сделать за вас. Окончательное решение в ваших руках — в руках людей Северной Ирландии.

Заканчивая свою речь, Далай Лама спросил собравшихся:

— Есть ли от этого польза? Гул одобрения был ему ответом. Тогда он сказал:

— Если полезно, пожалуйста, запомните. Если нет, то... — он засмеялся, — тогда вы забудете.

С одной стороны от Далай Ламы стоял министр -протестант, с другой — католический священник. Далай Лама притянул их обоих поближе и обнял. А потом, с ехидным блеском в глазах, дернул их за бороды. Восхищению толпы не было предела. Далай Лама определенно неравнодушен к бородам: не может устоять, чтобы не дернуть за них.

Белфастский «Телеграф» на редакционной полосе опубликовал рисунок: три головореза пристально наблюдают за улыбающимся Далай Ламой, высаживающим саженец на Мирной линии; Далай Лама озадаченно спрашивает: «Так вы буддисты-католики или буддисты - протестанты?»

На  следующий  день  главный  шериф  Белфаста  сопровождал  Далай Ламу  в  здание муниципалитета — цитадель протестантов, пользующуюся дурной славой и известную как Ольстер-холл. Далай Лама тяжело упал на стул, вытянул ноги. Поездка в Дерри утомила его. Он вылетал туда на частном самолете сразу после утреннего заседания в Вотерфронтхолле, чтобы поговорить о прощении с католиками и протестантами, жертвами террористических актов, унесших за последние 30 лет в общей сложности 3600 жизней.

До следующего выступления оставалось минут пятнадцать, и Далай Ламе представилась возможность обсудить поездку в Дерри с отцом Аоурейсом, с которым он почти не разлучался последние несколько дней — общность взглядов и взаимное уважение притягивали их друг к другу.

Отец Аоуренс в традиционной белой рясе казался вполне бодрым. Если он и устал, то старательно не показывал этого.

— Вы помните того молодого человека в Дерри, Ричарда Мура? Он потерял зрение в возрасте 10 лет, — обратился отец Лоуренс к Далай Ламе.

— В перестрелке, — Далай Лама оживился, поерзал на стуле и выпрямился. — Но он полон идей, полон энтузиазма.

Отец Лоуренс повернулся ко мне.

— Вообразите, Его Святейшество — очень веселый человек, Мур, как оказалось, тоже, так что они вдвоем от души повеселились на этой встрече.

— Забавно. Вы спросили его... — Далай Лама запнулся и захихикал. Потом потер рукой лицо.

Прекрасно понимая, к чему ведет Далай Лама, отец Лоуренс подхватил:

— Ричард все-таки кое-что видит, у него перед глазами не полная темнота. Я спросил его:

«Что же вы видите?» А он говорит: «Ну, людей вижу, так, как представляю их». И тогда я поинтересовался: «Ну и как выглядит Далай Лама?» Далай Лама вскочил:

— Тогда я позволил ему прикоснуться к моему лицу, — он снова провел по лицу рукой. А потом схватил себя за нос. — И к моему носу. Мур сказал: «О, большой нос!»— Далай Лама хлопком сложил ладони и разразился хохотом, вздрагивая всем телом.

Отец Лоуренс продолжал:

— Да. Тогда вы спросили его, сколько времени ему потребовалось, чтобы смириться с потерей зрения.

— И он ответил: «Нисколько».

Такой ответ чрезвычайно меня озадачил. Если бы в шкуре Ричарда Мура оказался я, моя реакция была бы совершенно иной. Я не мог представить, что можно так быстро примириться со слепотой.

Через несколько месяцев после посещения Далай Ламой Северной Ирландии я позвонил Ричарду Муру в Дерри: то, что он так спокойно воспринял факт потери зрения, очень меня заинтересовало.

— Я действительно быстро смирился, и тому есть несколько причин, — сказал он. — Меня с первых дней поддерживали семья и друзья. Местные и общенациональные СМИ уделяли мне много внимания. Политические лидеры приходили к нам домой и всячески обхаживали меня. На следующий же день я стал знаменитостью и почувствовал себя важной персоной. И еще. Я рос счастливчиком: родился счастливым ребенком со способностью радоваться тому, что имею, и искать во всем положительные черты.

— Но все-таки какое-то время вы чувствовали себя подавленным? — спросил я.

— Через две недели после выхода из больницы, — сказал Мур, — мой брат вывел меня погулять во двор. Спросил, знаю ли я, что произошло. Я сказал, да, знаю, в меня стреляли. Он спросил, знаю ли я, к чему это привело. Я ответил, что не знаю. Тогда он сообщил мне, что я потерял один глаз и не смогу видеть другим. Той ночью я кричал от горя. Кричал потому, что понял — больше не увижу лиц отца и матери. Вот и все. На следующий день я принял свою судьбу.

Конечно, бывают трудные, болезненные моменты. Я присутствовал при рождении своих детей, но не смогу увидеть их. У них было первое причастие. Я отдал бы все на свете, чтобы увидеть это. И потом, рождественское утро каждый год... Это цена, которую платишь постоянно. Но я не позволяю этому обстоятельству стать доминирующим в моей жизни. Мой папа всегда говорил: «Не позволяйте одному облаку омрачить солнечный день».

Я поразился, сравнение простреленного глаза и проплывающего облака показалось мне странным.

— Как случилось, что вас подстрелили? — спросил я.

— 4 мая 1972 года — мне тогда было десять лет — на улицах начались беспорядки. Я присоединился к демонстрантам и бросил камень в сторону британских солдат. — Мур надолго замолчал. Затем продолжил: — А потом... Ну, в общем, я не помню, что случилось потом. Знаю, что солдат выстрелил резиновой пулей с близкой дистанции и попал мне в правый глаз. Там был мой учитель, но он не узнал меня, потому что мое лицо было обезображено. В машину «скорой помощи» вместе со мной сел отец. Он не пустил маму, не хотел, чтобы она меня видела. У нее брата застрелили в январе 1972 года, в «Кровавое воскресенье».

— А как вы относитесь к солдату, который стрелял в вас? — спросил его я.

— Я понимаю, это странно, — сказал Мур, — но я не испытываю к нему никакого ожесточения. Вообще-то, мне было бы интересно встретиться с ним. Знаете, вот что я вам скажу: думаю, больше всего помогло мне в жизни то, что я не затаил против него никакого зла. Я простил его полностью и безоговорочно.

Сила прощения Ричарда Мура изменила его жизнь. Несколько лет назад Мур основал организацию «Дети под перекрестным огнем», которая помогает детям, живущим в горячих точках Азии, Африки и Латинской Америки. Последний раз он побывал в Бангладеш, предоставляя помощь в рамках своей программы.

Я рассказал Муру, что его способность быстро восстанавливать физические и душевные силы и его работа произвели на Далай Ламу большое впечатление. И спросил, что он думает о Далай Ламе.

— После его выступления в Дерри меня пригласили на ланч, где я сидел рядом с Далай Ламой, — ответил Мур. — Он ухаживал за мной: положил на тарелку говядину под соусом карри и рис, поинтересовался, достаточно ли. Дал мне вилку и нож. Показал, где апельсиновый сок. Я ощутил исходящее от него тепло и еще — мощный поток любви. Ничего такого, что можно определить на ощупь. Просто мне было спокойно и почти подомашнему уютно.

После завтрака Далай Лама беседовал с каким-то журналистом. А Мур направился к его машине, чтобы попрощаться.

— Когда я вышел на тротуар, — рассказывал Мур, — то услышал, что кто-то бежит за мной. Это был Далай Лама. Он торопился перехватить меня; дыхание его сбилось. И он кричал: «Подождите своего друга! Подождите своего друга!» Потом мы вместе подошли к машине. Там он крепко меня обнял и уехал.

После проходившей в Дерри встречи с жертвами вооруженных столкновений Далай Лама вернулся в Белфаст, где выступил с короткой речью о необходимости согласия в измученном противостоянием католико - протестантском обществе. Двенадцатилетний Колин Мак-Крори подарил Далай Ламе букет цветов. Далай Лама схватил мальчика за руки и энергично потряс их. После окончания церемонии, все еще возбужденный общением с Далай Ламой, Колин решил вернуться в школу, в протестантскую школу «Хазелтон Интегрейтед». И совершил огромную ошибку. Ему следовало бы сесть вместе со своими друзьями в автобус. По дороге он наткнулся на группу подростков, которые потребовали, чтобы Колин назвал свою школу. Добившись ответа, они повалили его на землю и стали бить ногами по голове. Мак-Крори избежал серьезных травм только потому, что какая-то проходившая мимо женщина прекратила избиение.

Услышав об избиении Мак-Крори, Тэндзин Гейче Тетхонг сразу же сообщил об этом Далай Ламе. Далай Лама прекрасно осведомлен об ирландских проблемах: ему многое порассказал отец Лоуренс, кроме того, в Дхарамсале Далай Лама ежедневно слушает новости международной редакции «Би-би-си».

И все же он не был готов к тому, что столкнется с межконфессиональной ненавистью в такой неприкрытой форме. Ведь всего несколько часов назад двенадцатилетний мальчик дарил ему цветы и они обменивались рукопожатием! Такая злонамеренная жестокость сама по себе ужасно огорчила Далай Ламу, кроме того, он беспокоился о здоровье ребенка. До Белфаста он побывал в Будапеште, Братиславе и Праге. Нападение на юного Мак-Крори оказалось самым страшным и печальным событием из тех, с которыми Далай Ламе пришлось столкнуться во время поездки. Это нападение продемонстрировало труднопреодолимую косность мыслей и поступков, которые препятствуют разрешению ирландской проблемы.

Глава 4

Огонь в центре тела

Его Святейшество встречался с архиепископом. Тибетский монах в темно-бордовом одеянии и англиканский священник в черном костюме сидели, почти соприкасаясь головами и крепко сжимая руки друг друга. Они пристально смотрели друг другу в глаза, и всему миру напоминали двух безумно влюбленных подростков. В нескольких метрах от них на специально отведенном пространстве за бархатными ограничительными канатами толпились журналисты из разных стран. Не часто случается, чтобы тридцать три нобелевских лауреата премии мира собрались вместе в великолепном банкетном зале гостиницы «Холмен-коллен» в Осло. В честь столетнего юбилея со дня учреждения Нобелевской премии мира в декабре 2001 года в Норвегии состоялся самый представительный за всю историю съезд лауреатов этой премии.

До начала первого утреннего заседания юбилейного Нобелевского симпозиума у Далай Ламы и архиепископа Десмонда Туту было еще несколько свободных минут. Я стоял за их спинами и, низко склонившись к ним, пытался среди грохота затворов фотокамер уловить нить беседы.

— Я только что вернулся с севера Норвегии — университет Тромсо присвоил мне почетную степень, — рассказывал Далай Лама. — Впечатление необычное. Как-то я получал степень университета Болоньи в Италии, старейшего университета Европы. Там есть такая традиция: во время церемонии принято надевать не только красивую мантию, но и специальное кольцо. И вот, стоя перед собравшимися, я сказал: «Как буддийский монах, я не имею права носить кольца, но сегодня я это сделаю, поскольку кольцо — часть церемонии». И надел кольцо, ненадолго.

— Замечательно, — сказал архиепископ Туту. — Думаю, вы могли бы продать это кольцо и получить за него приличную сумму.

И  оба  захихикали.  Сначала  тихонько,  но  за  секунду  это  хихиканье  переросло  в  громкое уханье и всхлипывание. Глубокий баритон тибетца и высокий надтреснутый голос Туту. И будто от их несдерживаемого заразительного хохота распахнулись широкие створчатые двери большого зала. Мгновение — и взгляды всех присутствующих прикованы к смеющимся.

И тут меня осенило. Несмотря на различия в цвете кожи и возрасте (Туту старше на четыре года), эти двое показались мне однояйцовыми близнецами по характеру. У обоих была сверхъестественная способность полностью погружаться в ситуацию и легко, без стеснения отдаваться внезапно нахлынувшему веселью. Оба умели разглядеть в самых прозаических вещах нечто смешное.

Какая-то журналистка переступила через бархатный канат и подошла к ним; за ней, как привязанный, семенил оператор.

Она обратилась к Далай Ламе:

— Могу ли я задать вам вопрос?

— Откуда вы? — поинтересовался он, разглядывая ее.

— Норвежское телевидение. Ваше Святейшество, что было самым значимым для вас в 2001 году?

— Думаю, та страшная новость, тот шок, — ответил Далай Лама, — когда 11 сентября сообщили... и, главным образом, когда я увидел по телевидению гражданский самолет с невинными пассажирами на борту, который использовали как бомбу. Немыслимо. Когда я услышал о планах террористов, пусть не на годы, но по крайней мере на месяцы... Я осознал, каким бедствием может стать человеческий разум, руководимый человеческой же ненавистью. Архиепископ Туту энергично закивал.

— Так что на нас лежит особая ответственность — мы должны поощрять и поддерживать положительные человеческие эмоции, не правда ли? — спросил Далай Лама.

— Очень, очень правильно. Я полностью согласен с вами, — ответил Туту, похлопывая Далай Ламу по руке.

После утреннего заседания в центральном ресторане отеля «Холменколлен» намечался закрытый ланч для лауреатов и гостей симпозиума. В роскошный зал ресторана я вошел вместе с архиепископом Туту. Он знал, что я сопровождаю Далай Ламу, и любезно предложил мне присоединиться к нему за ланчем. Мы заняли ближайший от входа столик. Почти сразу к нам подсел Колм О'Кваначейн — председатель движения «Международная амнистия»[9], который был удостоен Премии мира в 1977 году. Его сопровождала Кора Вейсс — нынешняя глава Международного бюро мира, отмеченного этой премией в 1910 году. Подошел официант и спросил, какие напитки мы желаем заказать.

— Спасибо, большое спасибо, — ответил ему архиепископ Туту, — но я очень голоден.

Достаточное ли это основание для того, чтобы поскорее получить что-нибудь съестное?

— Я постараюсь обслужить вас как можно быстрее, — пообещал норвежский официант.

— Спасибо, спасибо, — у архиепископа Туту вырвался его характерный смешок.

Я немного нервничал в компании таких знаменитостей, однако все же вознамерился поговорить с архиепископом о его отношениях с главой Тибета.

— Какое впечатление произвел на вас Далай Лама? — начал я, и мой голос прозвучал неестественно громко. О'Кваначейн и Вейсс повернулись в мою сторону.

— Он замечательный человек. Я очень полюбил его, — сразу же ответил Туту. — Похоже, у нас обоих повышенное чувство юмора — как будто внутри каждого из нас живет ребенок, постоянно выскакивающий наружу. Иисус сказал: «Не пребудете как дети, не войдете в царствие небесное». Ребенок в высшей степени наделен способностью удивляться, — и Далай Лама тоже. Кроме того, в нем есть какая-то пронзительная святость. Один из его титулов — «Святейшество», и он действительно святой человек. Перед его обаянием невозможно устоять, особенно молодым людям. Ведь молодые очень остро чувствуют неискренность, быстро распознают, что перед ними — фальшивка. И они понимают, что Далай Лама настоящий.

— У вас с Далай Ламой редкая психологическая совместимость, — продолжал я. — Когда вы сходитесь вместе, то похожи на двух резвящихся мальчишек. Как вам удалось прийти к такому согласию?

— Не знаю, не знаю, — на секунду задумался Туту. — Как человек влюбляется? Это просто вдруг происходит. Есть люди, которые взаимопритягиваются; это просто как алхимия, ее нельзя понять до конца или объяснить. Почему мы ладим друг с другом? Видимо, это еще одна удивительная тайна... Давайте скажем так: благодать.

Архиепископ пробормотал короткую молитву, и как раз в этот момент на нашем столе появилась корзинка с хлебом.

— Вы столько знаете об апартеиде. А что вы с вашим опытом можете сказать о тибетцах и китайцах? — спросил я, когда мы уже попробовали норвежские рулетики.

— Важно то, что мы, черные южноафриканцы, истово верили в то, что победим, — ответил Туту.

Я почувствовал, что все сидящие за нашим столом стараются не пропустить ни слова из того, что он говорит.

— Вера... Вы знаете, иногда за нее приходится держаться зубами. Особенно в смутные времена... Когда смерть стала едва ли не обыденным делом. Нам повезло: южноафриканцы обладают удивительной способностью подмечать смешное. Они смеются даже в самых зловещих ситуациях. И над собой тоже. А теперь о китайцах. Знаете, в конечном счете они проиграют. И кроме того, лишатся остатков уважения, которое еще сохранилось в мире по отношению к ним. Далай Лама пользуется огромным авторитетом. Когда он выступал в Центральном парке, там собралось сто тысяч человек. Толпы! Китайцы должны покончить с этим позором и позволить тибетцам создать реальную автономию.

Подошел официант с большой тарелкой рыбы и овощей для Туту. Остальным он не принес ничего. Лицо архиепископа просветлело.

— Прекрасно, прекрасно. Да благословит вас Господь. Очень хорошо. — И тихонько шепнул мне: — Этот человек очень умен, очень. — А потом взорвался смехом; его широкие ноздри вздрагивали, маленькие глазки жмурились.

— Теперь все мое внимание вашим друзьям. Все мое внимание. — Официанта очень смутил этот неожиданный приступ веселья.

— Я использовал крохотное преимущество, как представитель власти, — я использую его в экстренных случаях. Внушил ему, что мои друзья тоже должны быть облагодетельствованы здешним гостеприимством, — объяснил нам Туту, продолжая смеяться.

— Однако мы все еще не облагодетельствованы, — заметил О'Кваначейн. Я услышал, как урчит у него в животе.

— Это вот-вот произойдет, вот-вот, — уверил его Туту, и тут как раз подошел официант с подносом, заставленным блюдами.

С 1995 до 1997 года архиепископ Туту был председателем Южноафриканской комиссии правды и примирения. В чем состояла его работа? Выслушать 21 000 свидетелей, живописующих факты нарушения прав человека и прочих злодеяний, совершенных во времена  апартеида.  Иногда  он  не  скрывал  слез,  слушая  рассказы  о  пытках,  о  людях-факелах, выстреливаемых в воздух. Каким было его решение? Ему пришлось простить преступников — ради того, чтобы поскорее затянулись раны.

— Как тогда говорили: чтобы раны не загноились, мы должны вскрыть их и промыть, — рассказывал Туту. — Умастить бальзамом. И, может быть, потом, когда-нибудь, они заживут. Прощение стоит недешево, и примирение — очень непростое дело. Но прощение открывает двери в мирную жизнь тем, кто, возможно, все еще скован прошлым, помогает разбить оковы прошлого и шагнуть в будущее.

В 2004 году Туту был вместе с Далай Ламой на форуме, проходившем в университете Британской Колумбии. Там он рассказывал о работе комиссии: В ходе заседаний комиссии мы прониклись глубоким смирением и почтением, ибо это великая привилегия — выслушивать людей, которые могли бы пылать совершенно справедливой яростью, чувствовать себя обиженными и вынашивать мысли о мщении. А вместо этого они полны желания простить. Людей нередко могут растрогать примеры людей, которым в жизни выпало много страданий, а они, вместо того чтобы требовать воздаяния, повели себя абсолютно необычайным способом.

Молодая чернокожая женщина пришла к нам и рассказала такую историю: «К нам пришли полицейские и забрали меня в полицейский участок. Они завели меня в комнату и раздели. Затем они схватили меня за груди и затолкали их в выдвижной ящик стола. После этого они несколько раз прижали ящиком мои соски, пока не потекла жидкость белого цвета». Теперь вы можете представить себе, насколько ожесточенным должен быть человек, который испытал подобное зверство, насколько огромную жажду мести он должен испытывать. Однако нередко такие люди, как эта женщина, готовы простить. Мы сидели и чувствовали себя глубоко смиренными, осознавая, что нам выпала честь выслушать людей, которые по праву должны чувствовать негодование, гнев и желание отомстить. Однако вместо этого они желают простить.

И еще. Было такое событие, которое называют резней в Бишо. Один из бантустанов, столицей которого был Бишо, решил сделать свою территорию свободной от АНК , а АНК решительно возражал против этого решения, организовав демонстрацию.

В тот день в Бишо собралось несколько сотен сторонников АНК. Солдаты сил безопасности открыли по ним огонь: 29 человек были убиты, 200 ранены.

Слушания проходили в огромном, битком забитом зале. Первым давал показания бывший глава сил безопасности. Он был по-настоящему подавлен, да, даже у меня вызывал сочувствие, хотя я пытался не показывать этого. Напряжение в зале сгустилось настолько, что, казалось, воздух можно ножом резать.

Следующими свидетелями были четверо военных — один белый и трое черных. Отвечал белый. Он сказал: «Да, мы, офицеры, отдали приказ солдатам открыть огонь». Напряжение сгустилось еще сильнее. А он повернулся к сидящим в зале и сказал: «Пожалуйста, простите нас. Прошу вас, простите меня и трех моих товарищей и примите их обратно в вашу общину».

И знаете, что произошло? Зал зааплодировал. Невероятно! Они аплодировали! А когда аплодисменты стихли, я сказал: «Пожалуйста, давайте сохранять тишину. Потому что на наших глазах происходит нечто святое. И правильнее всего в такой момент — снять обувь, ведь получается, что мы с вами стоим на освященной земле». Архиепископ Туту глубоко убежден в действенности прощения, с тех пор как испытал на прочность тысячелетнюю мудрость: африканцы уверены, что человек становится человеком, только взаимодействуя с другими людьми. Они называют это у бунту. Как сказал Туту в беседе с Далай Ламой в Ванкувере: «Мое человеколюбие неразрывно связано с вашим человеколюбием, и когда ваше человеколюбие усиливается, мое усиливается тоже. Точно так же, когда вы становитесь  бесчеловечным,  непреклонным,  я  тоже  становлюсь  бесчеловечным. Фактически, прощение — наилучшая форма защиты своих интересов».

Спустя месяц после встречи нобелевских лауреатов в Осло Далай Лама дал мне в Дхарамсале продолжительное интервью. Размышляя над концепцией прощения, он рассказал историю тибетского буддиста Лобсанга Тэндзина. С тех пор как Тэндзин научился истинному прощению, его духовное совершенствование резко ускорилось.

— Тэндзин с оружием в руках боролся за свободу Тибета, он жил в районе Пемпо и был одним из лидеров своей деревни, — начал Далай Лама. — В 1959 китайцы арестовали его и посадили в тюрьму. Позднее он бежал в Индию. Он ничего не знал о буддизме. Но какимто образом ему удалось освоить практику внутреннего тепла — тумо, — причем самостоятельно. Этой практикой он занялся довольно поздно, в зрелом возрасте.

Однажды Тэндзин медитировал в пещере и вдруг увидел яркий свет. Это — первый признак того, что человек чего-то достиг в тантрической практике. Тэндзин закрыл глаза, чтобы проверить, исчезнет ли свет. Свет не исчез; наоборот, стал еще ярче. Затем несколько раз перед его взором появлялись цветы, множество цветов. Потом в области пупка он почувствовал обжигающий жар, словно от костра, выстреливающего искрами. Сосредоточившись на нем, Тэндзин понял, что может расширять или сжимать этот пылающий шар и перемещать его. Он переместил шар в область сердца и, удерживая его там, медитировал еще некоторое время. Появившаяся невосприимчивость к холоду оказалась совершенно новым ощущением. Новооткрытая им способность генерировать внутреннее тепло — тумо — внушила ему благоговейный трепет.

Тэндзин продолжал эту практику и приблизительно через год обнаружил, что достиг нового уровня: физическое тепло стало более мощным, а его генерация — более легкой. Он понял, что может направить эту тепловую энергию в центральный психический канал своего тела. Осуществив это, он достиг состояния блаженства, глубокого и длительного.

В начале 1980-х годов Далай Лама велел Тэндзину, в то время разменявшему четвертый десяток, сконцентрироваться на тумо как на ключевом компоненте духовной практики. Следуя его указанию, Тэндзин разыскал знаменитого мастера тумо — ламу Хьентсе из Манали, маленького высокогорного городка в индийском штате Химачал-Прадеш.

— Ученики ламы Хьентсе практиковали тумо круглый год, используя технику «влажного листа». Даже в самые холодные дни — почти полностью обнаженные, — рассказывал мне Далай Лама. — Простыня опускается в ледяную воду, потом выжимается; ею оборачиваются и медитируют. Через несколько минут начинает валить пар. Простыня полностью высыхает меньше чем за час. Снова погружаешь простыню в воду, потом обматываешься. За ночь меняешь простыню десять-тринадцать раз.

Как-то практикой тумо заинтересовался доктор Герберт Бенсон из Гарварда. Он прибыл в Дхармса-лу и некоторое время исследовал живущих в горах практикующих тумо. Способность Тэндзина генерировать тепло произвела на него огромное впечатление. Так что, с моего разрешения, его пригласили пройти исследования в Гарварде.

Тэндзина в США сопровождал Карма Гелек — молодой монах, хорошо знающий английский. Он рассказывал мне, что их поездка, которая состоялась в 1985 году, оказалась довольно трудной. После перелета в Бостон через несколько часовых поясов Тэндзин почувствовал себя плохо из-за расстройства биоритмов. Ощущая усталость, он хотел отложить эксперименты с тумо до окончания акклиматизации. Но лаборатория доктора Бенсона работала в очень напряженном ритме, и ждать было невозможно. Эксперименты начались на следующий же день.

Тэндзина подвергли утомительным экспериментам в лаборатории, где температура была не выше, чем в морозильной камере. Экспериментаторы надели под белые халаты пуховые жилеты. Тэндзина же заставили снять верхнее платье, и он остался в тонкой хлопчатобумажной  рубахе.  Испытания  длились  целую  вечность.  Гелек  утверждает,  что Тэндзина проморозили до самых костей.

Когда Тэндзин погрузился в глубокую медитацию, приборы зарегистрировали заметное снижение потребления кислорода с соответствующим замедлением метаболизма; теперь он делал только пять или шесть вдохов в минуту по сравнению с нормальными тринадцатью или четырнадцатью. Когда началась генерация тумо, температура его тела повысилась на добрых 10 градусов по Цельсию. Позднее доктор Бенсон писал об исследованиях практикующих тумо (MindScience: An East-West Dialogue, the Dalai Lama et al., Wisdom Publications, 1991): «В ходе этих экспериментов обнаруживается, что процесс медитации приводит к весьма примечательным физиологическим изменениям в организме. Эти изменения имеют прямое отношение к состоянию здоровья [...] влияют на те нарушения, которые вызваны или усугубляются стрессом».

История Лобсанга Тэндзина чрезвычайно меня заинтересовала. Я задался вопросом: как человек, боровшийся за свободу с оружием в руках, человек, привыкший убивать, сумел достичь столь высокого духовного совершенства, да еще в столь зрелом возрасте? Ведь большинство тибетских монахов начинают обучение в монастырях лет с шести-семи.

Карма Гелек рассказывал, что, по словам Тэндзина, его духовная практика началась и стала быстро прогрессировать во время заключения в китайской тюрьме. В тот трудный период Тэндзину открылись две вещи. Первое: он понял, что его страдания в тюрьме имеют не только кармические причины, но и являются прямым результатом совершенных им лично преступлений против китайцев. Второе: он ощутил, что, сосредоточившись на ненависти к китайцам и на мести, он доведет себя до безумия.

Не имея возможности помешать китайцам причинить ему физический вред, Тэндзин в конце концов понял, что китайцы, со своей стороны, все же не в состоянии повредить его умственному здоровью, что его психологические страдания целиком и полностью обусловлены его же собственным отношением, его реакцией на крайне тяжелые условия заключения. Он понял, что если сумеет выработать в себе безразличие или, еще лучше, позитивное отношение к тем, кто держит его в неволе, то сможет спать по ночам. И тогда, каким бы физическим мучениям ни подвергали его китайцы, у него всегда останется безопасное убежище — его разум.

Как говорит Гелек, Тэндзин сублимировал свою ненависть к китайцам. На самом деле он попросту простил их. А некоторое время спустя даже сумел развить по отношению к ним подлинное сострадание. Видимо, это и позволило ему пережить ужасы заключения почти без ущерба для умственного здоровья. Находясь в тюрьме, Тэндзин, пусть даже и несколько поздновато, пришел к пониманию исцеляющей силы прощения. Гелек полагает, что именно благодаря этому и произошел «квантовый скачок» в духовном сознании Тэндзина. А также резкий скачок в овладении практикой тумо.

— Так, значит, способность простить своих врагов может подстегнуть духовный прогресс? — спросил я Далай Ламу.

— Да, да, без сомнения, — ответил он. — Это ключевой момент. Одна из самых важных истин. Это может изменить жизнь. Сдерживая ненависть и другие деструктивные эмоции, можно развить противоположные — сочувствие и доброту. Если в человеке развито сочувствие, глубокое уважение к другим, то прощать значительно легче. В основном мотив такой: я не хочу вредить другим. Прощение стимулирует позитивные эмоции. И помогает нам совершенствоваться духовно.

— Есть ли специальная техника медитации, которую используете лично вы? — спросил я.

— Я использую технику медитации, которая называется «Давай и бери», — объяснил Далай Лама — Я практикую визуализацию: посылаю окружающим свои позитивные эмоции, — скажем, счастье, любовь. Затем другая визуализация. Я визуализирую, как поглощаю их страдания, их негативные эмоции. Я делаю это каждый день. Особое внимание  уделяю  китайцам  —  особенно  тем,  кто  совершал  жуткие  преступления  против тибетцев. То есть пока я медитирую, я вдыхаю все, чем они отравлены, — ненависть, страх, жестокость. А потом выдыхаю. Выдыхаю все самое лучшее — сострадание, прощение. Мое тело вбирает все плохое. А потом я заменяю все пагубное свежим дыханием. Отдаю и забираю. Я стараюсь избегать обвинений — не обвинять китайцев, не обвинять себя. Эта медитация очень эффективная, она уменьшает ненависть и стимулирует способность прощать.

Глава 5

Самый великий альтруист

Празднование столетнего юбилея Нобелевской премии в Осло было в полном разгаре. Я сидел в баре знаменитой гостиницы «Холменколлен» в ожидании Лоди Гьяри Ринпоче, специального посланника Его Святейшества Далай Ламы. Зал был полон. Чуть поодаль автор книг о холокосте, лауреат Нобелевской премии мира Эли Визель[10] погрузился в беседу с соседом, совершенно не обращая внимания на стоящий вокруг него шум. Другой лауреат — Хосе Рамон-Хорта[11] из Восточного Тимора — сидел за соседним столиком, давая интервью сразу нескольким журналистам.

Со своего места мне хорошо был виден вестибюль Гостиницы. На входе — самые современные металле детекторы. Полдюжины норвежских полицейских в безукоризненно аккуратных, пригнанных по фигуре униформах проверяли каждого входящего. В Осло в дни празднования были приняты меры безопасности, скорее напоминающие введение военного положения. По дороге в «Холменколлен» я даже заметил нескольких полицейских-снайперов в приметной полевой форме, замерших на крыше в стратегически важных местах. Пара реактивных истребителей F-16 были приведены в боевую готовность. Их задача — обеспечивать безопасность временно закрытого для полетов воздушного пространства над Осло.

Лоди Гьяри опоздал минут на пятнадцать и выглядел немного сердитым. Он только что присутствовал на встрече Далай Ламы с Ричардом Холбруком, проходившей в гостиничном номере главы Тибета. Американский дипломат, бывший посредником во время подписания Балканского мирного договора в 1995 году, прибыл в Осло просить Далай Ламу официально поддержать выдвижение его кандидатуры на присуждение Премии мира. Лоди, как всегда, был очень элегантен — его костюм, похоже, шили на Севиль-роу. Круглолицый, лощеный и массивный, он выглядел как неизменно вежливый и очень успешный бизнесмен из Азии.

Как и Тэндзин Гейче Тетхонг, личный секретарь, Лоди Гьяри — один из ближайших советников Далай Ламы. И после главы Тибета Лоди Гьяри, возможно, успешнее всех отстаивает интересы своей страны на Западе. Он остается доверенным лицом Далай Ламы в течение четырех десятилетий. Именно поэтому я хотел с ним поговорить.

— Что значит работать у Далай Ламы? — спросил я.

— Всем известно, что Его Святейшество очень сострадателен, — ответил Гьяри. — Но, кроме того, он невероятно волевой человек; и это прекрасно известно тем, кто работает в непосредственной близости от него. Именно это качество притягивает к нему таких людей, как я.

— Его сила? — уточнил я.

— Да, — он сделал паузу. — Без сомнения, его сострадание — всеобъемлюще. Но, если откровенно, он не слишком легкий босс. И мерит он вас не обычной меркой. Я прекрасно понимаю, что работаю на человека невероятно высоких принципов. И для меня это очень важно, потому что позволяет мне держаться определенных рамок. Я не позволяю себе выходить за их пределы.

— Лоди, вы работаете у него давно. Не сомневаюсь, что вы питаете к нему глубокое уважение, — уважение, гораздо большее, чем обычное преклонение перед Далай Ламой. Почему?

— Позвольте рассказать вам, что произошло во время волнений на площади Тяньаньмень[12], — сказал Лоди Гьяри. — Когда произошла та трагедия, я был министром иностранных дел Далай Ламы. В то время, после неоднократных спадов и подъемов в отношениях, мы стояли на пороге начала диалога с китайцами. Главой Объединенного фронта был Ян Минфу. Так или иначе, нам удалось наладить контакты. Была достигнута принципиальная договоренность о предварительной встрече в Гонконге, в ходе которой предполагалось определить место и время начала переговоров.

Я понимал, что для Далай Ламы и всех живущих в изгнании тибетцев нет ничего важнее, чем склонить китайцев сесть за стол переговоров. Все их усилия в последние четыре десятилетия были подчинены этой цели. Большинство здравомыслящих тибетцев полагали, что подлинное сближение с китайцами — это единственный способ спасти самобытность Тибета от приливной волны китайских мигрантов, сметающей буквально все на своем пути. Но, несмотря на громадную моральную силу Далай Ламы, китайцы крайне редко демонстрировали готовность что-либо обсуждать.

— Когда на площади Тяньаньмень случилась эта трагедия, — продолжал Гьяри, — я как раз готовился к встрече. Прекрасно помню, что я был дома, в Дхарамсале. За мной заехал один из водителей Его Святейшества — меня немедленно требовали во дворец. Я быстро надел тибетскую одежду; водитель, следуя инструкции, повез меня в резиденцию Его Святейшества, а не в офис. Когда я прибыл, Тэндзин Гейче уже ждал меня. Вдвоем мы направились в комнату Далай Ламы.

Тогда я впервые увидел Его Святейшество очень, очень взволнованным. Он неподвижно стоял спиной к двери, заложив руки за спину, — необычная для него поза, мне даже вспомнился Наполеон. Не обернулся к нам, когда мы вошли; мы пожали ему руки из-за спины. Далай Лама напряженно о чем-то думал. Он обошелся без обычных приветствий и сразу спросил: «Вы видели? Видели?»

Конечно, мы видели. По телевидению ничего другого не показывали; конечно, мы поняли, о чем он. Так что ответили утвердительно. Он сказал: «Вы вдвоем подготовите проект заявления, которое я хочу опубликовать: самое резкое осуждение китайского правительства и его жестокой политики по отношению к собственному народу; моя безусловная поддержка молодежи на площади».

В  моем  типично  тибетском  эгоистичном  уме тут  же  пронеслось:  «Боже  мой,  это означает погубить всякую возможность проведения переговоров, разрушить то, над чем мы так тяжко работали десятилетиями». Его Святейшество сразу же понял, что со мной происходит. И коротко спросил: «Что?» Я сказал: «Ваше Святейшество, вы, конечно, понимаете, что такое заявление пустит под откос все наши усилия, направленные на проведение переговоров, и возможно, на очень долгое время». Я чувствовал, что Далай Лама обдумывает мои слова, и на какое-то мгновение решил было, что он изменит свою позицию. Но тут он повернулся. Я ощутил мощный энергетический толчок, будто передо мной стоял тигр. Далай Лама произнес: «Да, верно, вы правы. Но, если я не выскажусь сейчас, у меня не будет морального права когда бы то ни было в будущем говорить о свободе и демократии. Эти молодые люди ничего другого не просят, кроме того же, что и я. И если я не выскажусь в их поддержку... — Лоди задумался, роясь в памяти, подыскивая правильные слова, — мне просто стыдно будет говорить о свободе и демократии».

Лоди замолчал. По привычке я старался сохранять бесстрастное выражение лица. Но это было трудно. Я был глубоко тронут ответом Далай Ламы. Он недвусмысленно поставил благополучие китайских студентов выше надежд своих соотечественников. Я отвел взгляд. Гул голосов в переполненном баре не стихал.

— Я почувствовал огромное уважение к Его Святейшеству, — продолжил Гьяри. — В то же время я показался себе мелким и очень эгоистичным. Конечно, я не ошибся в своей оценке. Оглядываясь назад, действительно можно сказать, что позиция Его Святейшества убила надежду на переговоры. Дэн Сяопин так и не простил ему этого. Позднее нам стало известно, что он воспринял это как выпад против него лично. Но именно такие вещи заставляют меня чувствовать гордость за то, что я служу Его Святейшеству. Потому что он прямой человек. Он верит в то, что проповедует, и действует в соответствии с этим.

В баре гостиницы «Холменколлен» мы с Лоди Гьяри разговаривали больше часа. Гьяри замечательный рассказчик, и я ловил каждое его слово. Внизу, в вестибюле, возникло какое-то волнение. Мы перегнулись через перила и увидели архиепископа Туту, только что вошедшего в гостиницу. В алом великолепии традиционных одежд, южноафриканец улыбался от уха до уха и излучал доброжелательность мощностью в мегаватт.

Когда мы снова сели, Гьяри вернулся к своему рассказу.

— Его Святейшество впервые посетил Европу в 1973 году, — сказал он. — Тогда я был очень молод и очень радикально настроен. Где-то в середине шестинедельной поездки мы прибыли в Швейцарию. Его Святейшество остановился в частном доме возле Цюриха. Я чувствовал все большее разочарование, поскольку до сих пор в публичных выступлениях он почти ничего не говорил о Тибете.

— Вместо этого он говорил о религии? — спросил я.

— Он говорил о том, о чем говорит всегда, — о всеобщей ответственности, о сострадании, об искренности. Но многие хотели услышать что-нибудь и о Тибете. Мне казалось, он недостаточно делает для тибетцев. Я прекрасно помню дом, где он остановился, огромное шале с прекрасными витражными окнами. Как-то ранним утром я пришел к нему в комнату. Он сразу понял, что я возбужден, что я что-то задумал.

— Он прекрасно чувствует вас, — заметил я.

— Да. Он спросил меня: «Что?» Я сказал: «Ваше Святейшество, я думаю, вам следует больше говорить о Тибете. Это великолепная возможность; нам необходимо рассказать миру как можно больше о страданиях нашего народа». А он ответил: «Да, правильно, я понял. По правде говоря, я тоже думаю, что должен больше говорить о Тибете. Но вы ведь знаете, у многих из тех, кто приходит меня послушать, такая тяжесть на сердце. Они приходят ко мне в ложной надежде, что я в состоянии снять с них эту ношу, а я этого не могу. Однако я чувствую, что не имею права еще больше отяготить их, возложить на них дополнительный груз проблем, моих собственных». Когда я услышал это, у меня на глаза навернулись слезы.

Лоди Гьяри замолчал и отвернулся. Без сомнения, это воспоминание растрогало его. Наконец настало время прощаться. Мы встали, он заглянул мне в глаза:

— Виктор, я уверен в одном. Его Святейшество — самый великий альтруист, которого я знаю.

Гьяри стиснул меня в медвежьих объятьях и вышел из гостиницы к ожидавшему его автомобилю. Ему не довелось стать свидетелем многих исторических событий Нобелевского празднования в Осло. Как всегда, он спешил на самолет.

Глава 6

Без резиновых уток

Воздух в личной часовне Далай Ламы, превращенной на пять дней в конференц-зал Десятой конференции «Разум и жизнь», вибрировал от нервного трепета ожидания и возбуждения. Все внимание присутствующих было обращено на Стивена Чу, американского физика, нобелевского лауреата. Он сидел на месте распорядителя справа от Далай Ламы; позади него высилась большая медная ваза со свежесрезанными цветами. Чу готовился объяснить Далай Ламе и собравшимся гостям тонкую связь, существующую между математикой и квантовой механикой.

— Что такое математика? — начал он, обращаясь к главе Тибета. Лично я не был готов к такому вопросу; видно было, что Далай Лама тоже несколько озадачен. Он не ответил, и Чу продолжал: — Ну, большинству людей математика внушает страх.

Зал взорвался смехом. Двумя короткими фразами Чу сумел всех развеселить. Эрик Ландер, генетик из Бостона, сидевший справа от Чу, схватился толстыми руками за живот. Далай Лама, сидевший в обычной для него позе лотоса в удобном кресле, улыбался, слегка раскачиваясь из стороны в сторону.

Чу набрал пароль на ноутбуке, стоящем перед ним на низком столике. На большом экране, закрывающем противоположную стену, появилось изображение: одна утка в верхнем ряду, две — в среднем и три — в нижнем.

— Это технический объект. Называется он — «резиновая утка». Мы помещаем уток в ванну, — сказал Чу, указывая красным лазерным лучом на одинокую утку вверху. — Итак, одна утка, две утки, три утки. Мы может добавлять уток...

В маленьком конференц-зале началось что-то невообразимое. Ландер хлопал себя руками по бокам и хохотал во все горло. Чу запнулся на середине предложения, его кадык ходил вверх-вниз. На одну-две минуты он потерял контроль над аудиторией, потом прилив веселья схлынул и обстановка вернулась в рамки порядка.

На лице покачивающегося Далай Ламы сохранялась улыбка. Но она напоминала улыбку сфинкса. Он казался немного отстраненным, не похожим на себя самого. Я почему-то ожидал, что он будет смеяться громче всех.

Тхуптен Джинпа, переводчик Далай Ламы, наклонился к нему и что-то сказал по-тибетски. У меня мелькнула мысль: возможно, Далай Лама не понимает культурного контекста. Он, скорее всего, никогда не играл с резиновыми утками в ванне. Скорее всего, о резиновых утках в Тибете и слыхом не слыхивали. Он просто не понимал, из-за чего все так заходятся.

— Это можно проверить экспериментально! — вопил генетик, все еще охваченный приступом смеха.

— Действительно, это было проверено экспериментально много, много раз, — сказал Стив Чу, с трудом беря себя в руки. — В некотором смысле, это реальность. Итак, мы знаем, как добавлять уток. Теперь, если у нас есть две утки и мы заберем одну, у нас останется одна утка. Но что, если у нас всего одна утка: возможно ли забрать две? — Он посмотрел на Далай Ламу, пожал плечами и развел руками. — Что произойдет? — спросил Чу. — Ну, совершенно неожиданно произойдет нечто новое. Процесс вычитания приводит математиков к изобретению отрицательных чисел. А затем мы устанавливаем правила — правила сложения и вычитания, например. Это приводит к комплексным числам... числам, в состав которых входит квадратный корень из минус единицы. И именно комплексные числа позволяют нам описывать процессы квантовой механики.

Разрешение посетить эту конференцию в Дхарамсале, проходившую в октябре 2002 года, мне выдал личный секретариат Далай Ламы. Около полусотни участников — ученых, приглашенных гостей (среди которых были Ричард Гир и Голди Хон[13]) и небольшая группа тибетских монахов — заполнили маленький зал в резиденции Далай Ламы. Тема заседания

— «Природа материи, природа жизни», среди присутствовавших — всемирно известные специалисты по комплексным числам, генетики, эволюционисты, буддистские философы и, конечно, физики. С 1987 года встречи Далай Ламы с западными неврологами, физиологами и философами проходят регулярно. Результатом этих встреч стали несколько научно-исследовательских работ и многочисленные публикации.

Мне нравится дух товарищества в среде ученых, и я оценил чувство юмора Стива Чу. Этот физик-очкарик удостоился Нобелевской премии в 1997 году. Он нашел способ охлаждать газы лазерным излучением, замедляя атомы, имеющие при комнатной температуре скорость 4000 км/ч, до скорости 2 см за тот же отрезок времени. Он заставил их плавать в «атомной ловушке», создавая действием лазерного излучения то, что он назвал «оптической патокой».

Чу, несомненно, приводило в восхищение, что он находится в Дхарамсале. Он получал удовольствие в возможности объяснять Далай Ламе понятия материи и жизни с позиций физики. Как раз перед началом выступления, где он приводил в пример резиновых уток, Чу напомнил тибетцу об их первой встрече.

— Ваше Святейшество, — сказал Чу, — может, вы помните... Мы встречались шесть лет назад в Стэнфорде. Во время дискуссии, которая продлилась с утра до ланча. Это было очень важное событие в моей жизни, — последние слова были сказаны совсем тихо, и Чу несколько раз моргнул. Затем, взяв себя в руки, продолжал в своей обычной непринужденной манере: — Прибыв сюда, я узнал много замечательных вещей. Конечно, что-то и от своих западных коллег, но главным образом — от вас и от тибетских монахов. Я надеюсь когда-нибудь вернуться и узнать больше.

Именно такой взаимный обмен знаниями, по представлениям Далай Ламы, и был целью конференции «Разум и жизнь». Он надеялся, что ученые смогут открыть новые направления исследований, научившись смотреть на действительность с позиций буддизма, а буддисты, как ему кажется, смогут почерпнуть полезные сведения о современной науке.

— Моему интересу и тесным контактам с учеными уже более пятнадцати лет, — сказал мне Далай Лама. — Мне кажется, все больше и больше ученых начинают проявлять подлинный интерес к диалогу с буддистами. Я вижу в этом нечто полезное, и не только для удовлетворения собственного любопытства. Диалог между учеными и буддистами может помочь расширить границы человеческого знания. В последние два-три года мы проводим научные  обследования  некоторых  специально  отобранных  тибетских  монахов.  Я  уверен, научные  обследования  некоторых  специально  отобранных  тибетских  монахов.  Я  уверен, что мы начали нечто верное, нечто полезное для широкой общественности.

Но у Далай Ламы есть еще одна причина для организации этих встреч буддистов и ученых, и именно ее он считает наиважнейшей.

— Все хотят жить счастливо — более спокойно, более мирно, более успешно, — продолжал объяснять мне свои отношения с учеными Далай Лама. — А для этого очень важно совершенствовать внутренний мир — эмоции. Это очень важно. Я не говорю о религиозной вере. Я не говорю о небесах, освобождении или будущей жизни. Речь идет о более счастливых индивидуумах, более счастливом обществе. Все хотят, чтобы повсеместно укоренились общечеловеческие ценности — забота о ближнем, чувство сопричастности. В результате все мы станем более открытыми, а наши возможности расширятся. И тогда проблемы, с которыми мы неизбежно сталкиваемся, нанесут гораздо меньший ущерб нашему внутреннему миру.

Мудрость древних индусов предполагала жертвовать знаниями и техникой ради совершенствования духа. Да, конечно, достижения науки порождают огромную ответственность. Но, я думаю, тем более важно развитие внутренних ценностей. Возьмите нью-йоркские события 11 сентября. Они ясно показали, что современные технологии, подчиненные человеческому разуму и управляемые негативными эмоциями вроде ненависти, могут вызвать катастрофу. Колоссальную катастрофу, приносящую страдания множеству людей. Для того чтобы технологии использовались более созидательно, важнейшим фактором является мирный внутренний настрой. Вот главная причина, чтобы искать пути сближения современной науки и древней мудрости. Работая бок о бок, они найдут способ сделать мир лучше.

Меня заинтересовали слова Стивена Чу о его первой встрече с Далай Ламой. Несомненно, это событие оказалось для него очень важным. Поэтому, когда физик закончил свое выступление, я спросил его, не согласится ли он встретиться с Далай Ламой и мною для приватной беседы. Чу ответил, что мысль об аудиенции не приходила ему в голову. Он приехал в Дхарамсалу с единственной целью: узнать, как относится буддизм к передовым достижениям физики. Но моя идея ему нравится. Конечно, он почтет за честь встретиться с главой Тибета.

В последний день конференции Стив Чу, его жена Джин и я явились в зал для приемов и кое-как умостились на кушетке напротив Далай Ламы. Американский китаец был одет очень просто: в светло-голубую рубашку и бежевые слаксы. На ногах пара поношенных теннисных туфель — в Стэнфорде он известен как страстный любитель тенниса. Тэнздин Гейче, гораздо более академичный и внушительный в сером тибетском одеянии, сидел в стороне.

— Вчера, выступая на конференции, вы придерживались азиатских традиций, — начал разговор Далай Лама, обращаясь к Чу. — Скромность. Подчеркнули ограниченность ваших знаний. А во время объяснения продемонстрировали полную компетентность.

— Когда ученый объясняет, он всегда напоминает себе: это мы знаем, а это — нет, — заметил Чу.

— Это правильно. Я замечал, истинные ученые... они непредубежденные наблюдатели. Не слишком много воображения; всегда стараются понять реальность, — сказал Далай Лама.

— Стараемся, — сказал Чу.

— Итак. Нобелевский лауреат. По происхождению китаец. И этот мой старый друг, — Далай Лама указал на меня, — тоже предположительно китайского происхождения. Но сейчас скорее полукитаец. — Его знаменитый баритональный смех заполнил приемную. Он всегда при любой возможности высмеивает мои западные пристрастия.

— Обычно, когда я приезжаю сюда, чтобы увидеться с Его Святейшеством, я оказываюсь единственным китайцем среди тибетцев. А сейчас у меня появилось подкрепление, — сказал я, хлопнув американского китайца по коленке. — Но есть различие: один китаец — умный, а другой — совсем тупой. Я прекрасно понял объяснение про резиновых уток. А вот остальное оказалось для меня совершеннейшей физикой.

Чу улыбнулся, покачал головой. Далай Лама подался вперед, сосредоточив внимание на ученом.

— Позавчера один генетик рассказывал нам о Бостонском исследовательском центре, — начал Далай Лама. — А потом сообщил, что у центра существуют филиалы в Европе и даже один в Пекине. Так что я почувствовал — ученые действительно представляют все человечество. Для них не важны расы, нации или идеология. Они просто продолжают исследования, независимо ни от чего.

— Это верно, по крайней мере для большинства ученых, — согласился Чу.

— Необходима такая же атмосфера среди политиков, среди мировых лидеров, — продолжал Далай Лама. — Иногда они слишком фокусируются на своих идеологиях, своих нациях. Тогда появляются ненужные проблемы. Это печально. Возьмите китайцев и тибетцев. Две тысячи лет между нами существовали тесные связи. Время от времени — борьба, убийства друг друга. Время от времени — тесная дружба. Сегодня все усложнилось.

Далай Лама вздохнул и продолжал:

— Моя главная забота не о тибетской нации. Моя главная забота о тибетских традициях: комбинации буддизма, логики и философии. Это не только древняя культура, это также очень изощренное и уместное в современном мире знание — как глубже понять наши эмоции, как преобразовывать наши эмоции. Я понимаю, что сохранение тибетской духовности важно не только для шести миллионов тибетцев, но и для более широкого сообщества. Особенно для наших китайских собратьев. Они очень многое утратили из своего богатого наследия. Традиции тибетского буддизма могут внести свой вклад; их сохранение полезно для всех.

— Профессор Чу, — вставил я, воспользовавшись паузой, — вы поддерживаете тесные контакты с научной общественностью Китая. Как, по-вашему, китайцы относятся к Тибету?

— Большинство людей получают информацию о Тибете из контролируемых правительством источников, — ответил Чу. — Они говорят: мы должны быть очень осторожны, Далай Лама очень хитер. Не профессора, конечно, а молодые. Но постепенно происходят изменения. Правительству все сложнее контролировать прессу, особенно Интернет. Оно пытается; даже пробовало избавиться от Google. За несколько недель властям удалось направить все программы поиска через подотчетные правительству поисковые системы. Но в конце концов затея провалилась. Слишком многие знали обходные пути.

— Кроме того, все больше и больше китайцев ездят в Тибет, — добавил Далай Лама. — Прежде приезжали просто туристы. А теперь многие прибывают в Тибет как паломники. Недавно я услышал, что тибетские монахи в Лхасе получают в качестве пожертвований приблизительно 6000 юаней в год. Эквивалент...

— 800 долларов, — подсказал я.

— Нет, нет, нет... Я хотел сказать... — Далай Лама явно огорчился, что не может подобрать точных слов. Он повернулся к Тэндзину Гейче и заговорил с ним по-тибетски.

— Его Святейшество говорит, что пожертвования монахам почти равно... — начал Гейче.

— Нет, нет, нет, — прервал его Далай Лама. Он наконец нашел слова, соответствующие его мыслям. — Сумма, которую монахи получают за год от китайских туристов, равняется зарплате партийных кадровиков, работающих на правительство. Источник доходов монахов — не тибетцы, а, главным образом, китайские паломники. Так что, хотя ситуация в  Тибете  все  еще  сложная:  притеснения,  репрессии,  но  они  уже  получают  деньги  от китайцев. Он громко рассмеялся.

Нескрываемое веселье Далай Ламы, казалось, загипнотизировало Джин Чу. Тэндзин Гейче, обычно образец сдержанности, тоже широко улыбался.

— Это позитивные признаки, — продолжал Далай Лама. — Сейчас у некоторых тибетских лам обучается множество китайцев. Один лама из Восточного Тибета посвятил шестьсот китайских буддистов. Вот явные признаки того, что китайцы проявляют истинный интерес к тибетской культуре. И все же мы должны подружиться с еще большим числом китайцев. И лучше всего для этого подходят американские китайцы, канадские китайцы. Чу, казалось, задумался.

— Я езжу в Китай приблизительно раз в год и встречаю все больше и больше людей, желающих обсуждать реальные проблемы, — сказал он. — В приватных беседах, таких, как эта, на самом деле обсуждают действия правительства. Вероятно, я мог бы поднять вопрос о Тибете... — Он подумал, а потом решительно закончил: — И спросить, почему этот вопрос не поднимался прежде. И не только вопрос о тибетской культуре. О Фалун Гонге, например, и вообще о вопросах духовности.

— Правильно, правильно, — согласился Далай Лама.

Некоторое время все молчали. Похоже, мы понимали друг друга без слов. И тут я вспомнил, о чем хотел спросить Стивена Чу.

— Вчера вы сказали, что ваша встреча с Далай Ламой в Стэнфорде оказалась для вас очень важным моментом жизни. Почему? Чу повернулся к Далай Ламе.

— Тогда я впервые почувствовал ваше воздействие. Перед встречей я прочел вашу биографию. И совершенно не понимал, чего ожидать. Как ученый, я был настроен немного скептически. Ну, думаю, вы понимаете. А затем... то, как вы держите себя. Вы сразу же мне улыбнулись. Меня поразило, что все, что я о вас слышал, оказалось правдой. Я почувствовал, что вы очень душевный человек, очень добрый, вы действительно любите людей, даже тех, кого не знаете. То, что вам почти не требуется времени, чтобы сформировать в себе добрые чувства к новому человеку, глубоко меня поразило.

Чу сделал паузу.

— У меня в лаборатории работает аспирант, — продолжал он. — Очень умный парень, вырос в Гонконге. Я сказал ему, что собираюсь встретиться с Далай Ламой. Он слегка удивился и сказал, что считает Далай Ламу трусливым политиком.

Все засмеялись.

— Я ответил ему, что встречал разных политиков и они ведут себя совершенно по-разному, — продолжал Чу. — А студент возразил: «Но он глава государства». «Да, — ответил я. — Он глава государства, но я не думаю, что он политик».

Далай Лама передвинулся на край кресла. Подавшись вперед, удобно расположив руки на коленях, он смотрел в пространство, собираясь рассказать историю.

— Много лет назад, — начал он, — я познакомился с одним китайцем. Он изучал китайски


Содержание:
 0  вы читаете: Мудрость прощения. Доверительные беседы : Тензин Гьяцо  1  Самый пристальный взгляд на жизнь и внутренний мир Далай Ламы : Тензин Гьяцо
 2  Вступление Телепатия в Пражском замке : Тензин Гьяцо  3  Глава 1 Эспаньолка для Фу Мен-чу : Тензин Гьяцо
 4  Глава 2 Два монаха на парапете : Тензин Гьяцо  5  Глава 3 Человек из Дерри : Тензин Гьяцо
 6  Глава 4 Огонь в центре тела : Тензин Гьяцо  7  Глава 5 Самый великий альтруист : Тензин Гьяцо
 8  Глава 6 Без резиновых уток : Тензин Гьяцо  9  Глава 7 Алмазы в перекрестьях сети : Тензин Гьяцо
 10  Глава 8 Винтовка в спальне : Тензин Гьяцо  11  Глава 9 Пустота на Орлиной горе : Тензин Гьяцо
 12  Глава 10 Мудрость прощения : Тензин Гьяцо  13  Глава 11 Море золотых черепах : Тензин Гьяцо
 14  Глава 12 Как формованная глина : Тензин Гьяцо  15  Глава 13 Создание космического йога : Тензин Гьяцо
 16  Глава 14 Терпение белых воздушных змеев : Тензин Гьяцо  17  Глава 15 Две неподписанные фотографии : Тензин Гьяцо
 18  Глава 16 Все эгоистичные Будды : Тензин Гьяцо  19  Глава 17 Замороженная черника : Тензин Гьяцо
 20  Глава 18 Медитация под Би-би-си : Тензин Гьяцо  21  Глава 19 Изощренный разум, спокойный разум : Тензин Гьяцо
 22  Использовалась литература : Мудрость прощения. Доверительные беседы    
 
Разделы
 

Поиск

электронная библиотека © rumagic.com